Одержимый

Детективный жанр хорош тем, что является поистине всеобъемлющим. В него вмещается все от мрачного оккультизма Эдгара По до непритязательного бытописательства Александры Марининой. Но именно «культурологический» детектив с его головокружительными шарадами и элегантными ходами уверенно перешагнул рамки «низкого жанра», завоевав любовь самой взыскательной публики. Майкл Фрейн на фоне признанных мастеров такого детектива - Умберто Эко, Артуро Переса-Реверте, Орхана Памука - смотрится совсем неплохо. «Одержимый» соблюдает все каноны жанра, сложившиеся с тех пор, как герой романа «Имя розы» Вильгельм Баскервильский обнаружил вторую книгу «Поэтики» Аристотеля.

У Фрейна таким обретенным и вновь утраченным шедевром мировой культуры служит никогда не виденная ни одним искусствоведом, но несомненно существовавшая картина из цикла Питера Брейгеля-старшего, посвященного то ли месяцам, то ли временам года. Ничем не примечательный философ, специалист по средневековому номинализму, Во время семейного отдыха в деревне обнаруживает в поместье обедневшей аристократической фамилии некое полотно, которое он с первого взгляда приписывает именно Брейгелю. Счастливчик затевает аферу с целью выманить картину у ничего не смыслящего в живописи владельца и одновременно перерывает лондонские библиотеки, пытаясь доказать правильность своей атрибуции. Собственно, именно вопрос об атрибуции картины, не известной современным искусствоведам, и составляет детективную интригу. В полотне, придуманном Фрейном до мелочей, охваченный лихорадкой философ находит и доказательства того, что Брейгель был тайным еретиком, и намеки на политическую ситуацию в Нидерландах времен испанской инквизиции. Он привлекает иконографию средневековых часословов, использованную художником в цикле, и пытается переосмыслить все творчество Брейгеля.

Как это ни парадоксально, но Фрейн настолько убедителен, а цикл Брейгеля вызывает такие споры среди искусствоведов, что после прочтения «Одержимого» уже невозможно смотреть на охотников, спускающихся в заснеженную долину, или на поля «Сенокоса», не думая о той самой, первой картине цикла, обнаруженной героем романа, но по роковой случайности так и не попавшей в музейные залы.

АННА ОСТЕРМАН