Тихий селигер

Захар Прилепин объясняет, почему роману о Василии Якеменко никогда не стать «Тихим Доном».

Захар Прилепин - писатель, получивший недавно «Супернацбест», и немножко национальный герой - перед своим визитом на Пермскую книжную ярмарку дал «Журналу Соль» развернутое интервью. Что такое хорошая книжка о войне, какие тексты проходят с человеком через всю жизнь, как поделить отечественных писателей на горячих холодных и почему роману о Василии Якеменко, в отличие от шолоховского эпоса о Григории Мелехове, по определению не стать фактом большой литературы.

- Вы считаетесь чуть ли не главным пассионарием в современной русской литературе. И то, что вы говорите публично, для аудитории не менее важ но, чем ваши книги. Вы какую-то ответственность чувствуете теперь, когда из вас лепят общественнополитического политического героягероя? ?

Ну смотрите, многие относятся ко мне хорошо только по одним публичным высказываниям, но очень многие относятся плохо- - по тем же высказываниям. И ставят вопрос следующим образом: что это может быть за литератор, если это экстремист, маргинал, , нене годяй и злобный левый? И книги они мои читать не будут. Это обоюдоострая вещь, одни так понимают понимают, другие этак. Но общество заинтересовано в появлении и качественных текстов, и качественных литературных героев, и человека, на которого можно ориентироваться, вроде моего товарища Навального.

Вы же понимаете, что если бы я только выступал и не писал текстов и не имел определенных литературных дарований, то я на фиг никому не был бы нужен. Тут одно питает другое.

- Смотрите: вот кино бывает витальное, как у Кустурицы - где люди горячо и конкретно любят друг друга, тут же рожают, тут же мрут, пир горой, животные какие-то бегают. А есть медленное пейзажное кино как у наших Хлебникова, Попогребского, Бакурадзе их еще называют «новыми тихими». Писателей тоже можно поделить на горячий и холодный лагеря? Кто где?

- Ну, мне симпатичны, вопервых, все три режиссера это очень точный выбор - которых можно назвать «новыми тихими». Я очень люблю и Бакурадзе, , и и Попогребского, знаком и Борей Хлебниковым, в этом названии «новые тихие» - не знаю, как сами Боря и Попогребский к этому относятся, в нем есть смысл. Что до писателей, то громкие, безусловно, Миша Елизаров или, скажем, Сережа Шаргунов это совершенно очевидно. Ну и я тоже, видимо, громкий. «Новые тихие» в литературе - это Дима Данилов, чуть в иной форме, допустим, Дмитрий Новиков. Это разделение имеет смысл, и оно всегда присутствует в литературе. Можно заглянуть в Серебряный век, и там тоже обнаружится эта разница темпераментов.

- Вы много читаете сейчас?

- Ну, я читаю куда больше, чем все мои товарищи по литературе, кроме разве что Ромы Сенчина, который читает очень много, а вообще, писатели читать как-то не очень любят. Но Я читаю много, книг двадцать одновременно, у кровати вечно лежит целая кипа книг.

- Что у вас в текущей папке на двадцать книг? - Ну, когда едешь куда-нибудь за границу, в целях профилактики и поддержания статуса русского писателя, надо знакомиться с местной литературой. Вот сейчас еду в Сербию - обновил знания: Милорада Павича перечитал, Горана Петровича, еще нескольких литераторов сербских, антологию сербской поэзии. Большое удовольствие. А из современников читаю сейчас Женя Алехин, »

такой молодой парень, книж ка «Третья штанина» называется, историческую литературу о Соловках, мне надо для работы. «Жизнь замечательных людей» серию читаю, биографию Конан Дойля, написанную Чертановым. Читаю последний роман Проханова - «Хранители» пока я его читаю, он еще Лимонова, книги Томаса Манна, одна книжка Ромена Гари. Я точно уже знаю, что это органически, физически, эстетически близко мне и это отлично сделанная литература.

- Когда вы были подростком, вам какие книжки о войне и - шире о борьбе - А среди советских программных книжек есть те, которые вы считаете. блестящими, несмотря на идеологический перекос? То есть он их не портит.

Идеологический перекос есть везде и во все времена. Есть перекос и в американских книжках. А так мне нравят вести, Белова это же абсолютнейшие шедевры. Советскую литературу изначально принято обвинять в ангажированности, умолчании, но в этих книгах сказано больше, чем можно сказать в самые свободные времена. Их не надо переписывать, переделывать, там ни слова не добавить, не убавить.

Два романа успел написать. Отличные воспинания о Викторе Некрасове - «Всё на свете, кроме шила и гвоздя», написанные его пасынком Кондыревым. Много, много.

- Если книга вас тронула, она навсегда остается в реестре главных, любиМых текстов, или может оттуда выбыть, потерять в весе со временем? - Понимаю, о чем вы говорите. Если не считать совсем уж юношеских влюбленностей, с которыми я тоже, конечно, не расстаюсь, все, что я начал читать лет 16-17, остается в иконостасе. Книги Эдуарда нравились? Скорее «Тихий Дон» или Ремарк?

- Ремарк вообще никогда не нравился. Я почему-то не нахожу у Ремарка тех вещей, которые мне необходимы. Как-то не отзывалось у меня в сердце это ремарковское товарищество. Мне, безусловно, нравился «Тихий Дон» и по сей день нравится. Это моя любимейшая книга, потому что там есть такое, зна знаете, яростное клокотание и страсть, совершенно такой звериный вкус всего, плотный, травяной. Этого в Ремарке нет. А у Шолохова сливаются воедино революция и Миф и природа и все это такое... Хтонь, что называется.

ся почти все знаковые вещи в литературе 20-х годов, что в советской, что в не советской, особой разницы не имеет. Мариенгоф, его два романа, Набоков доамериканский, Фадеев, Артем Веселый, ранний Всеволод Иванов, Валентин Катаев, Бабель - все это сделано какой-то страстью. Там есть цветастость такая, там есть разноцветность. Потом послевоенная литература, офицерская проза начинается - ну все это просто замечательно хорошо сделано. И Бондарев, и Константин Воробьев, и ранний Бакланов. Удивительно хорошо! Потом деревенская проза заново перечитать Распутина первые по - Есть какая-то энергия заблуждения еще, вот Маяковский написал поэму «Ленин», и это прекрасный текст влюбленного человека. Если какой-нибудь нашист искренне напишет такую поэму, то есть вы ему поверите, что он по чесноку, вы сможете сказать - да, это хорошая книга?

- Есть такая вещь, которая называется большая история. И вот большую историю ее не обманешь. Сам язык как таковой - его не обманешь. В России, например, можно написать книгу о революционерах, о маргиналах, можно написать книгу о крестьянах. Но вот написать хороший роман о менеджере или психологическую драму про несчастного олигарха - тут не получается большой литературы, , большой истори истории. Почему не появилось ни одной книги про либерально, что называется, демократический 1991-92 год потому что это не событие большой истории, все какая-то суета, маета. Ленин это фигура огромного масштаба, каких пять-семь на всю мировую историю. А про кого напишут нашисты? Про Якеменко? Ну, это смешно сравнивать даже. Тогда была героика, была вера, что мы «выведем наш шар земной на колею иную», а тут это было бы продиктовано конформизмом либо, в лучшем случае, большой человеческой глупостью.

- То есть великому роману-путешествию «Тихий Селигер» не бывать по определению?

- Нет.

- Как вы понимаете, что человек дурак? Есть у вас какой-то блэклист, список маркеров, которые выдают персонажа: например, если он, закатывая глаза, говорит: я я люблю кино «не не для для всех», «другое кино» я люблю. - Я не мыслю такими категориями: дурак не дурак. Но есть, например, человеческая пошлость: она касается только тех людей, которые начинают судить о вещах, в которых они ничего не понимают. Мои очень хорошие товарищи - из деревни, родня моя крестьянская - они не разбираются ни в каком кино и ни в какой литературе, но они не будут рассуждать о том, что находится за пределами их знания. А пошлые люди, которые что-то произносят из из чувства колоссального сам самоуважения, колоссальной собственной значимости вот такие такие меня раздражают, и среди так называемых образованных их куда больше. Маркеры есть какие-то, но не буду их называть, потому что есть ряд людей, с которыми мне приходится периодически пересекаться, и они тут же себя узнают.

- А что больше свойственно русскому человеку пошлость или цинизм? Русскому человеку пошлость не свойственна, разве что, может, русскому «новоделу», такому молодому либералу. А так - не свойственна, нет, русский человек вообще разговаривает мало. А цинизм да, но он происходит из условий, в которых мы существуем.

- Когда вас женщины. пытались разозлить на передаче «Школа злословия», вы сказали, что вам народном смехорейтинге Россию признали второй после Германии страной, у которой большие проблеМы с чувством юмора.

- Это явная дурь, то, что там у них в рейтинге, потому что у нас и с точки зрения одной только литературы есть замечательно смешные Гоголь, Салтыков-Щедрин - это вершины ироничного отношения к жизни, построения саркастической фразы. А с другой стороны, то, что происходит в сфере юмора, - я с удовольствием иногда смотрю «Комеди клаб» и «Прожекторперисхилтон». Не то чтобы я блестяще владею зарубежными языками, скорее наоборот, - но я был в десятке гопников, на полном серьезе. Как вам такой ход?

- Да, я отчасти сам принял участие в мифологизации пацанов, внес свою лепту. Вообще надо сказать, что гопота и быдло не нуждаются ни какой реабилитации, достаточно того, что они присутствуют в литературе. Гопота и быдло, про которые пел Майк Науменко, - «это гопники» - они ничего не будут вызывать, кроме раздражения и ненависти. Пацаны вещь штучная, она не может реабилитироваться как социальная страта и не нуждается в этой реабилитации. Нам нужна рабочая интеллигенция, пролетариат, прошу прощения, нужен. А гопники нам не нужны.

- Вы скоро приедете на Пермскую книжную ярмарку, в программе встреча с читателями. Как они обычно у вас проходят?

- Проходят они примерно одинаково и в России, и в любой стране мира. Я какое-то время треплюсь просто о себе, о жизни, о литературе. Если ведущий задает какую-то тематику разговора, об этом и разговариваем, потом минут через сорок все услаждаются моим сольным пением начинают задавать вопросы.

- А с кем бы вы сами хотели повстречатьсяс кем еще не? С кем хотел, с тем я уже повстречался. А то, что я не видел там Пелевина это не вызывает у меня печали.

как феномен не нравятся «русские шутники» - в частности, Шукшин и 30щенко. Неужели вообще ни у кого из наших не получается шутить ить хорошо?

- Да получается очень у многих. И Зощенко иногда шутит смешно, и Шукшин замечательный шутник, я просто сказал, что мне это это не не близко. Я органично ощущаю цаю себя в другой Apy языковой реальности, не в шутейной, не в этом юродивом мире. так-то шутят они хорошо. Но самое лучшее чувство юмора у тех людей, которые даже не пытаются смешить. Какие-то вещи читаешь у Чехова там, собственно, смех, юмор, улыбка заключены в некоем ситуативном, даже бытийном парадоксе. Довлатов меня в юности смешил.

И, например, юмор Эдуарда Лимонова мне нравится куда больше, чем юмор Аверченко, хотя многие считают Лимонова очень серьезным и не склонным ни к какому юмору.

- Так или иначе, тут неДавно в каком-то между стран и смотрел там комедийные шоу, и я не сказал бы, что они остроумнее.

- А от американского «Южного парка» вам, например, смешно?

- Ой, мне уже давно не смешно ни от каких мультиков: ни от наших, ни от не наших. Но я не люблю, когда много физиологизма макологизма в в юморе, он сейчас стал стал понемногу к нам переходить, все эти животнофизиологично-чувственные штуки у меня вызывают раздражение. России это никогда не было свойственно. Зачем перенимать у американцев далеко не самое блестящее достижение их культуры?

- Одно из достижений. русской культуры - это пацаны, и вы ей отдаете должное в своих текстах. Но пацанская культура. сейчас существует в лубочном таком виде - как в фильме Бардина «Гопстоп». А в Челябинске недавно открыли реабилитационный центр для