Дед-брат

У ЭДИЧКИ ВСЕ УМЕРЛИ Пятидесятисемилетний Лимонов написал свои «Мертвые души», мемуары в жанре «я-дедушка-скандал». Про «своих мертвых»: умерших друзей и знакомых. Бродский – везучий зануда, Венечка Ерофеев – трубоукладчик, комбат Костенко – парень что надо. Ничего, кроме правды: Лимонов, чудо памяти, славится тем, что пишет все как было и никогда не придумывает. Фантазии Лимонова хватает исключительно на то, чтобы превратить Беллу Ахмадулину в Стеллу Махмудову – невеликое, согласитесь, действие. Сомневаетесь, покупать ли? Разрекламирую. Мертвец у Лимоно-

ва – первостатейный, кровь с молоком: Уорхол, Дали, Бродский, Синявский, Лиля Брик. Чего вдруг, однако? Скучно разве быть политиком? Как сказано в предисловии, потому я написал эту книгу, что мне нужны деньги для...

Тут он театрально замолкает, но делает такую гримасу, что сразу понятно. Мертвым телом, однако ж, по пословице, хоть забор подпирай, и, уверяю вас, как бы ни было богато издательство «Лимбуспресс», оно заплатило Лимонову не такие деньги, на которые можно было бы купить десяток водородных бомб или хотя бы партию автоматов Калашникова. В лучшем случае – несколько комплектов формы для национал-большевиков и партию тухлых яиц для покупений на

личность Н.С.Михалкова; такие уж сейчас гонорары.

Тут интереснее, что сам Лимонов воображает написание этой книги невероятно эпатирующим поступком: я – осквернитель праха, кладбищенский грабитель, Эдуард Кровавый, Пожилой Негодяй, я плюю на ваши могилы, я иду по трупам, срываю с мертвых золотые коронки на веселое дело мировой революции. А вот (давно еще) один «нормальный» поэт заметил: Лимонов – не писатель, а персонаж. Да, кивает Эдичка: я – Отрицательный Национальный Герой. И действительно, Лимонов долгое время был, пожалуй, кем-то вроде анфан-террибль в культурном пространстве (в политике – вряд ли). Но, на его несчастье, на роль Отрицательного Национального Героя нашелся недавно еще один претендент – балабановский «брат-2», анфан-террибль помоложе, «губастенький», неадекватный совсем по-другому, да и гораздо более убедительно. Он и выпер Лимонова с насиженного места. Что остается от персонажа со всей его скандальностью, истеричностью и завистливостью? Лимонов-писатель, лимоновское письмо, с его «велферами», маниакально-депрессивными монологами, неумеренным употреблением слов «талант» и «гений», грубыми описаниями совокуплений и нелепыми ехидными замечаниями личного характера: «Я шел по историческим местам, по Истории, в Истории (Наташа Медведева в это время спала, дура)». Язык Лимонова остается – идиотский и прекрасный, как «пиджак Национального Героя (сам сшил из 114 кусков)». Что-то выдрано из солдатской гимнастерки, мелькнет где-то батистовая метафора, резанет глаз совсем уж никудышное сравнение, проявится вдруг книжное выражение, чиркнет слух казарменная матерщина, развеселит немыслимая глупость («Они будут ждать нас под сводами национал-большевистской валгаллы...», «Блин, я забыл фамилию министра. Толстый и тучный такой. А, вспомнил: Филипп Сеген», «И вообще, ну что за фамилия для поэта: Бродский»). Что остается от человека? Часть речи. Часть речи вообще. Часть речи.

Эдуард Лимонов «Книга мертвых» Лимбус-пресс, Москва, 2000

Мура Соболева