[Без Заголовка]

26 октября в Музее архитектуры откроется выставка: Сергей Леонтьев покажет двадцать четыре снимка Останкинской телебашни. Московская эмблема появляется на снимках Леонтьева в разных видах, в том числе и горящей, но серия Леонтьева — не о закатах, восходах и красоте дымящейся полукилометровой спицы. Хотя и о красоте тоже. Леонтьев получает призы за архитектурную фотографию, делает душераздирающие репортажи, его приглашает Администрация Президента, ему заказывают съемку ювелиры. Его талант универсален, но всякий раз с определенностью можно сказать, что это — Леонтьев. Последняя персональная выставка Леонтьева прошла в 1996 году в Германии, хотя со второй половины 80-х он остается одним из самых заметных фотографов России. Леонтьеву 38, он может годами разрабатывать одному ему известную тему — и не спешит высказываться. Накануне новой выставки фотодиректор «Афиши» Ирина Меглинская и обозреватель Константин Агунович встретились с Сергеем Леонтьевым у него в мастерской.

Меглинская: Твои фотографии можно узнать всегда: вот фото Леонтьева. Ты до ста лет, дай тебе бог, будешь в этом приеме работать? Или с цветом попробуешь, к примеру?

Леонтьев: Ну, мне-то кажется, что переключиться со съемки людей на съемку башни или там птиц - это такая перемена, что о цвете, о компьютере тут даже нечего говорить. Я снимаю лица, это мое, но с 1994 года, когда я что-то такое делал, я находился в ждущем режиме, что ли. Что-то предпринимаю, экспериментирую, но пока ничего не выходит. И чтобы не терять форму, занимаюсь птичками, башнями. Беру тайм аут, долгими годами ничего не делаю, то есть не произвожу фотографий...

Меглинская: Художественных жестов.

Леонтьев: Нет, почему, художественные жесты я как раз произвожу. Вот сижу, взявшись за голову руками: «Ах, у меня не идет такая тема, ах, у меня не выговаривается».

Меглинская: Ты, наверное, единственный человек, который может, проснушшись, отменить все свои коммерческие планы из-за того, что солнце правильно стоит, небо правильно голубое и облака перистые.

Леонтьев: Да, случалось. Я же не настоящий коммерческий фотограф.

Меглинская: А какой? Понарошку?

Леонтьев: Понарошку. В том-то и дело, что все понарошку.

Меглинская: То есть ты игрок?

Леонтьев: Ну как игрок... я, может быть, назвал бы себя языковедом. Я занимаюсь, как ни стыдно в этом признаться, вопросами языка фотографии. Вот я сделал в октябре 93-го репортаж, чтобы посмотреть, как получится одна из придумок: портреты снять на пожаре, чтобы сзади все полыхало и рушилось. Сделал один раз – и все, с тех пор, по-моему, репортажей не снимал. Или вот сейчас – башня, вроде архитектурная фотография, мне это очень интересно. Теперь я притворяюсь архитектурным фотографом.

Меглинская: А в «Афише» ты притворялся фэшн-фотографом?

Леонтьев: Притворялся, конечно. Как это еще назвать? Конечно.

Агунович: А сколько есть вариантов у фотографа – притвориться?

Леонтьев: Достаточно. Чего я только не снимал, такие разные жанры.

Меглинская: Тебе просто жизнь позволяет играть в какие-то игрушки.

Леонтьев: Ну почему «позволяет»? А знаешь, что приходится с ней делать, чтобы она позволяла?

Меглинская: Но тебе же все равно удается снимать, например, птиц? Ворону над Кремлем?

Леонтьев: Ну на самом деле я тогда Кремль снимал, а не ворону.

Меглинская: Это что, был заказ такой кремлевский?

Леонтьев: Да, от Бородина. Я таскался с камерой, тележкой - телега, как этот стол, чуть подлиннее, с аппаратурой; мы ездим-ездим по Кремлю, у нас база под кустом у какого-то собора. Снимал на слайд тринадцать на семнадцать - дорогой формат. Стоишь, ждешь солнца - самое красивое лучше, когда облака и солнце выскочит. А тут птица - фьюить! И ты на нее ругируешь. А тринадцать на семнадцать - это восемь долларов лист.

Меглинская: То есть языковед просыпается, и коммерческий заказ по фигу.

Леонтьев: Или когда мы банк снимали: стоишь ты на крыше, а тут вдруг что-то вылетает, и ты нажимаешь... а что вылетело, не видишь. Хорошо, если голубь - нормально, пойдет. А если ворона?

Меглинская: Да, ворона и банк - это как-то не очень.

Леонтьев: А там еще и чайки. На каждую чайку - два голубя и четыре вороны.

Меглинская: Ты как-то сказал, что коммерческую, прикладную фотографию ты воспринимаешь другой частью тела. Так ты говорил?

Леонтьев: Нет, «другой частью тела» я не говорил - другой частью организма.

Меглинская: Ну хоть что-то тебя в фотографии для заработка впирает?

Леонтьев: В коммерческой фотографии? Ну да, конечно, одна половина организма

полностью повторяет другую. Но это для меня настолько разные вещи: то, чем я занимаюсь, и прикладная фотография. Это другой мир, я там не живу. С прикладной фотографией у меня отношения скучные. Одно время я даже думал вывозом мусора заниматься.

Меглинская: А это что за тема?

Леонтьев: Это не тема, это по-настоящему, для заработка. Печатаешь объявление в «Из рук в руки»: «Вывоз мусора». Две машины – на базе ГАЗа, что ли. Была возможность их в парке пристроить, чтобы можно было где-то обслуживаться...

Меглинская: Спать...

Леонтьев: Спать – нет, работа в две смены. Помню, у одного моего несостоявшегося коллеги в самый мороз три машины сломались, и вот он на морозном рассвете костры под ними жег, чтобы двигатели заработали, – о, такая романтика вывоза мусора! Я бы этим занялся, реально, если бы на это уходило столько же времени, сколько уходит на мою коммерческую фотографию... Я очень ответственно к ней отношусь, очень сильно работаю, когда я снимаю для журналов. Но это не творческая работа.

Меглинская: Но я как раз пытаюсь эксплуатировать другую часть твоего организма.

Леонтьев: В этом и опасность. Ты пыта-

Леонтьев: Птичка вылетает, колонна рушится, букашка вылезает из земли или самолет падает с кучей жертв – это должно быть неважно. Что – неважно, важно – как. Это я искренне говорю. Конечно, меня волнует общественная значимость изображенного, но волнует в очень маленькой степени, потому что я не журнальный, не репортажный фотограф. Конечно же, у меня либеральные идеи, понятно, что я не фашист, не коммунист, но мне жалко и тех и других, я понимаю, что и те и другие неправы. Поэтому меня некото-

«С прикладной фотографией у меня отношения скучные. Одно время я даже думал вывозом мусора заниматься» рые друзья мои, оставаясь моими друзьями, не любят – за то, что я оправдываю людей, которых они однозначно считают врагами. Даже не о политике речь, а о каких-то бытовых делах.

Меглинская: Сережа, ты просто человек будущего.

Леонтьев: Вряд ли. Это не очень жизненная позиция. Фотография позволяет с

таким отношением к жизни как-то существовать.

Меглинская: Это позиция нормального, правильного современного человека.

Леонтьев: Да, но до тех пор, пока не надо принимать решение. Потом эта позиция уже не срабатывает. Вот, предположим, я на каком-нибудь чтении, молодые поэты читают свои стихи. Поэты молодые, стихи корявые – их слушают люди и шепчутся: какое говно, какой ужас. А где я? Стихи говно, но эти – мудаки, которые ругают людей или корчат рожи в зале, – а те-то,

на сцене, видят, что стихи их не нужны никому, что шум стоит. И где моя позиция? Мне жалко и человека, на которого шикают, и тех, кто его слушает, – я ни с те-ми, ни с другими.

Меглинская: Мне кажется, это не имеет отношения к фотографии.

Леонтьев: Нет, имеет, очень имеет.

Меглинская: Вот я не фотограф, но у меня сердце кровью обливается от жалости, когда певец на сцене пускает петуха, или когда смотришь передачу «Знак качества», которую, к сожалению, отменили. Это свойство человеческого характера.

Леонтьев: А представь, что перед тобой поставлен выбор и надо встать и сказать: «Прекратите шуметь», или наоборот: «Иди со сцены». Как-то ведь я должен на это отреагировать.

Меглинская: Видимо, тебе жизнь не давала

таких ситуаций, когда тебе надо было принимать резкое решение, поэтому не будем говорить, можешь ты это делать или нет.

Леонтьев: Почему, были моменты... Просто существует какое-то третье решение, что ли: ни да, ни нет.

Меглинская: Это ты и коммерческое фотоагентство ваше имеешь в виду, «Легкую жизнь»? Вы же собирались и художниками оставаться и деньги зарабатывать?

Леонтьев: «Легкая жизнь», видишь ли, – это такое домашнее образование. Просто мы так назвали свою рабочую группу, ко-

торая состояла из моих друзей, Леши Шульгина и Юры Пальмина, и меня, – и в разное время разные люди к ней присыкали. Это название уже не так звучит, а раскручивать мы в свое время его не стали – несерьезно ко всему относимся. И к деньгам тоже. Ну что это за название – «Легкая жизнь»? Шульгин его из артистизма принял, а когда до серьезного дела доходило, когда мы собирались опубликовать что-то под этим лейблом, то избегал этого названия. Несерьезное название... Я сейчас отношусь к нему, как к проверке на вшивость: удастся это название удержать – значит, хорошо.

Меглинская: Значит, ты пошел путем воина, а Шульгин – путем отшельника?

Леонтьев: Ну, это не я сказал. THE END Музей архитектуры им. А.В.Щусева, 27 декабря – 21 января