О «Листе художника»

и прочих. Как-то мы их тогда называли — слово забыл. Да нет, какие нонконформисты? Мы и термина-то такого тогда не знали! Кажется, просто говорили «подпольные художники». Я начал ходить к ним чуть ли не каждый день, и вскоре они приняли за своего.

В советские годы я работал за копейки — только ради того, чтобы не возникли сложности из-за тунеядства. Но жить-то на что-то надо было? И я придумал клеить альбомы про художников. Это уже был 1978 год, иностранцы какие-ника-кие в Москву потянулись, а про художников подпольных никто ничего не знал. Я начал клеить, как я называл, «Лист художника» на основе акварельных папок — 20 листов, 20 художников — и продавал иностранцам по 100 р. В одной статье мои альбомы ошибочно были названы «Окном в мастерскую». Я знаю, откуда эта ошибка взялась — к одному моему «листу» Илья Кабаков написал заголовок «The window into the studio».

В Чечню я ездил в конце 70-х по заданию одного германского издательства, выпускавшего архитектурные путеводители. Вообще страшновато было. Это ж места, откуда людей репрессировали. Как там будут принимать, как там вообще к русским относятся — ничего не было известно. Но — поехал. Дали мне с собой список объектов, которые надо снять, и план местности с примерным маршрутом. Сначала попадаю в одно селение — погода плохая, снимать нечего. Решаю идти дальше — пешком. С собой один лишь старенький, еще со времен войны спальный мешок. Добрался > Когда ты один, то все время будто в отключке какой-то находишься. Ничего для тебя не существует — только то, что перед глазами

до другого селения, переночевал у пастуха. Дальше хотел на автобус сесть, но автобус ушел, и я заночевал в деревне. На следующий день меня везет на машине какой-то милиционер. Едем, и вдруг останавливает нас абсолютно пьяный капитан: «Кто?! Документы!» Показываю паспорт, все рассказываю. А он: «Давай выпьем?» И дальше мы уже едем втроем. Во время очередной остановки капитан приводит меня к каким-то людям в дом, знакомит со всей семьей и напивается уже до чертей. Я сбегаю и несколько дней просто бродяжни-

чаю, ночуя на сенокосах с мальчишками-пастухами. Измучился, вернулся в Москву. Но быстро понял, что Чечней я уже болен, — и через месяц снова туда поехал. Один прошел 50 км до Никароя (брошенный чеченский аул, откуда в 1944 году насильно вывезли всех жителей. — Прим. ред..) Кормился тем, что удавалось раздобыть. Дошел до границы с Ингушетией и шел бы дальше, но — жратвы никакой и курево на пределе. Вернулся с мешком пленок, а путеводитель так и не выпустили. Думаю, побоялись такой материал выкладывать. Там ведь отчетливо видно, что развалины вовсе не от времени, а от советских бомбежек — бомбили аулы, чтобы чеченцы не могли в них вернуться.