МИХАИЛ КОРОЛЕВ

Полутораметровый Бахарев среди штативов – как в бамбуковой роще. «Я в Новокузнецке лампы на прищепки креплю. А тут мне сказали: как ты, Бахарев, к москвичам с прищепками придешь? У них там знаешь какие квартиры». Бахарев берет с книжной полки «Дневник Бриджет Джонс», сует его мне в руки. «Садись на стол. Я, как в Vogue, со стереотипами работаю: сейчас ты – развратная секретарша». Бахарев семенит от штатива к штативу, что-то подкручивает, что-то всовывает в розетки. Кидается ко мне, на полсантиметра отодвигает пластье с плеча, еще на полсантиметра двигает руку. «Врет мне левая нога, – стонет Бахарев, – ой врет!» Носок сапога Бахарев заворачивает за ножку стула. «Изогни голову, взгляд на меня, подбородок ниже. Очень хорошо. Дурная ты какая получилась – скажем, что так и было». Бахарев возвращается к камере: «Какой из штативов мне врет?» Врет Бахареву второй слева. Я уже минут 20 сижу в нечеловечески перекошенной позе, > «СПУСТИ ЛЯМКИ, ПОНИЖЕ. ЕЩЕ НИЖЕ. НЕ БОЙСЯ! МОЖЕТ, ОБХВАТИШЬ СЕБЯ? А ЕСЛИ ДЖИНСЫ РАССТЕГНУТЬ? НУ ГДЕ ЖЕ ТВОЯ СЕКСУАЛЬНОСТЬ? ГДЕ?» у меня затекли рука и шея. «Держимся, а то я тебя сейчас потеряю. Стоп! – Бахарев хватается за волосы. – Руки не оправданы! Мне нужно найти оправдание рукам! Двигайся, Елена. Ага! Дурной пальчик! Скажем, что так и было!» На сороковой минуте моего знакомства с Бахаревым он впервые нажимает на «пуск».

Предлагаю ему чай. «Когда снимаю, у меня проблемы с желудком: не могу ни есть ни пить». Съемки перемещаются на диван, весь процесс повторяется заново, только теперь, говорит Бахарев, я – пэтэушница. Подскакивает, расправляет ворот рубашки: «Так, чистенькая у меня вышла девочка, чистенькая». После десяти коротких перебежек, двадцати маневров со штативами, на восьмидесятой минуте знакомства Бахарев нажимает на «пуск» во второй раз. «Говорят, что Бахарев, – говорит Бахарев, – блядством занимается. Да, у меня с моими клиенточками интим. Я должен чувствовать дамочку. Если с женщинами пять часов вместе проводишь, чего только не может случиться». Бахарев говорит со скоростью пятьсот слов в минуту. Двигается по комнате быстрее вспышки своего «Киева». На сто шестидесятой минуте бахаревские заговоры начинают действовать. Бахарев ставит мою руку туда, мою ногу сюда, вот в эту сторону просит посмотреть – и я себя начинаю ощущать новокузнецкой асфальтоукладчицей. Хуже того – я понимаю, что Бахарев все эти сто шестьдесят минут снимал не Елену Егереву, а ту самую асфальтоукладчицу. Так же, как Королев фотографировал терпеливую куклу, Мухин – таинственную обитательницу города, а Алексей с Леоном Клеманом – дикарку с высунутым языком: меня, Елену Егереву, никто из них не заметил. Мне страшно. Бахарев же зубы заговаривает: «Я – обыкновенный бытовой фотограф. Это же просто, обыкновенная эстетика. Если здесь толстая женщина прогнулась, с другой стороны у нее вылезет жир, а я его занавешу кофточкой».

«Новые позы придумать невозможно. Не будешь ведь ты гуттаперчевых девочек с головой между ног ставить?!»