Валерий Плотников

фотограф, 70 лет Автор самых известных снимков Высоцкого и Влади, Валерий Плотников зафиксировал лица множества других видных деятелей культуры (от Лили Брик до Дмитрия Лихачева) и сформировал представление о фотопортрете задолго до появления в России глянца и галерей: его кадры печатались на сумках, пластинках и плакатах, украшавших тысячи квартир.

Интервью: Феликс Сандалов

— Мы с вами в Москве встречаемся, но вы же большую часть времени в Петербурге проводите, да?

— Да, но дело в том, что так исторически сложилось: я живу на два города, и, слава богу, у меня мастерская там и мастерская здесь. И квартира там, квартира здесь. И даже машина там, машина здесь. Но в Петербурге я живу, а здесь все-таки больше работаю. Очень удобно и выгодно получать гонорары в Москве, а проживать их в Петербурге. Хотя надо иметь энергию и здоровье, чтобы вот так мотаться туда-сюда. Сейчас, правда, «Сапсан» запустили. Я был, кстати, его первым пассажиром. Я вспоминаю свои студенческие поездки, тогда это был поезд «Юность», недорогой, но шел, по-моему, семь с половиной часов. Кстати, мне в свое время очень понравилось предложение Анатолия Александровича Собчака. Он мне говорит: «Валера, а что ты ездишь на поезде, на самолете гораздо быстрей». Я говорю: «Анатолий Александрович, у вас до Шереметьево машина, и в Пулково встречает машина. Вот и почувствуйте разницу».

— Ваша привязанность к городу выразилась в псевдониме Валерий Петербургский?

— Да, в 1970 году я его взял. Правда, это на дураков все рассчитывалось, потому что можно было с самого начала догадаться, кто же это такой. Но мне было приятно, когда в одной крупной газете завотделом на летучке сказал: а что вы носитесь с этим Плотниковым, вот сейчас появился фотограф Петербургский, не хуже вашего Плотникова снимает. Причем псевдоним довольно вызывающий

Последние годы Валерий Плотников снимает нечасто — в основном фотограф занимается каталогизацией и публикацией своих архивов

был: мне из-за него не делали выставки, не публиковали под ним. Говорили: «У нас нет такого города — Санкт-Петербург, мы не можем вас представлять». Мало того, я в интервью еще расшифровывал этот псевдоним. Говорил, что буду носить его до тех пор, пока мой город опять не откажется от воровской кликухи. Естественно, это никогда не печатали.

— А вы не боялись такое говорить?

— Скажем так, тогда за это не расстреливали. Да и кто я такой? Я не Александр Исаевич и не Галич, так, мальчишка просто. И я объяснял, что, подобно Фиделю Кастро, который заявил, что не будет брить бороду, пока не построит социализм на Кубе, не буду менять псевдоним, пока город не переименуют. Так и вышло: пришел Собчак, увидел мои фотографии и вынес вопрос на референдум.

— К Ленину, я так понимаю, вы без пиетета относитесь.

— Какое там! Для меня он бандит. Как вы себе представляете, чтобы главарь банды был чист и свят, когда вокруг бандюганы, террористы, Джугашвили, Орджоникидзе и прочие? Я очень хорошо помню, как пришел к своему диссидентству. Я учился в советской школе, и нам рассказывали все эти замечательные эпизоды — как, например, господин Ульянов, сидя в очередной тюрьме, писал свои тезисы и должен был их передавать товарищам по борьбе на волю. А как передать, ничего же не перешлют. А оказывается, царский режим допускал, что к заключенному приходила невеста на свидание. Вот Надежду Константиновну Крупскую и избрали на партячейке невестой. И я подумал: ну нас же учат в школе, что врать нехорошо, а она солгала потом властям, и Ленин солгал. И я говорю, нет, ребята, что-то тут не так. А потом уже стало известно больше: и про баржи, полные священников, и про лагеря, и про все остальное.

— Про фотографию вы тоже в школе поняли, что это ваше?

— Не совсем. После школы я собирался и поступил во ВГИК на операторский факультет. А для того чтобы тебя допустили до экзаменов, нужно пройти предварительный конкурс. У нас конкурс был триста человек на место, надо было

— Как Калатозов и Урусевский?

отдать свои фотографические работы. Но то, что я хочу заниматься именно фотографией, я тогда еще не понимал. Я же поступал на операторский факультет из-за Сережи Соловьева, с которым мы с четырнадцати лет знакомы и дружны. Мы предполагали создать такой мощный тандем режиссерско-операторский.

— Нет, скорее как Эйзенштейн и Тисе, как Пудовкин и Головня, как Ромм и Волчек. А если уж совсем по-честному говорить, то как Антониони и Джанни Ди Венанцо. Это было смыслом жизни, и я из-за этого поступал во ВГИК, потому что до этого я учился еще в художественном институте и заканчивал художественную школу при Академии художеств в замечательном классе, где были Олег Григорьев, поэт, и Миша Шемякин, и Юра Русаков. А на фотографию так все замкнулось уже волею судеб, потому что, когда я закончил ВГИК, было бездарное совершенно время вот этого запоя, застоя и всякой полной ерунды. Тарковского, Кончаловского и Климова гнобили тогда просто безумно. Все, что сейчас Валера Тодоровский изображает в фильме «Оттепель», загнулось. И в том кинематографе, который предполагался в дальнейшем, я участвовать совершенно не хотел, потому что всю жизнь я делаю только то, во что я верю, вот то, что мне самому нравится и где не надо изворачиваться, лгать, снимать Ульянова-Ленина, «Молодую гвардию» или черта в ступе. Поэтому я пошел в фотографию. К тому же — я ж лет с четырнадцати был в совершенно уникальном кругу. Я был знаком с Иосифом Бродским, Сережей Соловьевым, Львом Додиным — все это были просто друзья нашего такого кружка будущих кинематографистов с претензией, естественно, на гениальность. По Невскому ходили Сергей Довлатов, Виктор Соснора, Горбовский — была потрясающая, удивительная концентрация талантов.

— То есть вас компания подтолкнула к тому, чтобы ее снимать?

— Да. В детстве я был таким мальчиком при искусстве, мы вместе ходили с Сережей в филармонию, Эрмитаж, Русский музей, и мы знали о постановлении

— Получается, это вы как миссию себе сформулировали?

по Ахматовой и Зощенко. И я помню, допустим, что Ахматову я еще мог себе представить по картинам Альтмана, а вот как выглядит Зощенко, никто из нас не знал. А ведь он тогда еще был жив еще. Пройди он по Невскому, никто не обратил бы внимания. И вот как-то меня это просто двинуло: коль скоро меня окружает такое количество людей, то надо их снимать. А во ВГИКе меня уже просто жизнь взяла за горло, потому что я-то понимал, кто чего стоит, и до всяких званий народных артистов и лауреатов госпремий снимал Володарского, Катю Васильеву, Маневича, благо все это были мои друзья.

— Я просто не хотел, чтобы эти лица канули в бездну. Например, мой третий альбом целиком посвящен Высоцкому и, соответственно, Таганке, но не как театру, а как скопищу людей, которые были вокруг Таганки. В принципе, никто не запрещал снимать там Высоцкого, Любимова, Шнитке, всех-всех. Но тут ведь как: снимешь Любимова, я уж не говорю про Высоцкого, — получишь по шапке. А уж то, что не напечатают, практически гарантия, разве что за рубежом... Студийных съемок Высоцкого, насколько я знаю, две. Одна французская, другая американская. Потому что здесь фотографы точно знали, что это... ну не криминал, но за это не похвалят, да еще и вставят тебе, потому что пленка государственная, аппаратура государственная, лаборатории государственные и что ты переводишь химикаты на каких-то там людей, далеких от официальной культуры.

— Риск был только один: у меня была семья уже и дети — и надо было каким-то образом жить. Другое дело, что я же снимал и советских актеров, и снимал достаточно хорошо, и меня выручало то, что одна и та же фотография публиковалась пятнадцать-двадцать раз. А гонорары были рублей 9-12, притом что бутылка коньяка стоила примерно столько же. Если делать каждый раз что-то новое, можно было просто сдохнуть. Самой замечательной работой была реклама всяких «Союзплодимпортов», платили там хорошо. У меня даже сохранилась реклама водки, где Никита Михалков в качестве модели выступает.

«В «Советский экран» приходили гневные письма: как не стыдно вашему фотографу, он снимает наших любимых актеров в туалете!» — Фотограф Валерий Самарин рассказывал про то, как он подрабатывал в студенческие годы тем, что печатал фотографии Высоцкого и продавал их по почте. Я так понимаю, об авторских правах даже речь не шла.

— Какие-то риски были в этом занятии?

— Абсолютно. После Володиной гибели мне позвонил знакомый лаборант и сказал, что где-то за ГУМом печатают мои фотографии и продают в день на пять тысяч рублей — мол, приезжай. Это новые «жигули» столько стоили. Я говорю: как ты себе это представляешь, если на Красной площади, где все пролушивается-протаптывается и проглядывается, они совершенно спокойно продают эти фотографии? Даже если представить себе, что они стоху в день дают милиционеру зарплатой... Да они запросто скажут — мол, тут автор появился, сделайте так, чтобы мы его больше никогда не видели.

— А вы сами в семидесятые в каких условиях работали? В лаборатории какой-то?

— Нет, у меня ничего не было, у меня даже камеры тогда толком не было. Вечная память фотографу Эдику Крастошевскому, он мне давал свой «Хассельблад», чтобы я снимал. Представляю себе — да если бы у меня сейчас кто-нибудь попросил «Хассельблад», я просто удавился бы. Какая лаборатория?! Весь почти альбом Высоцкого снят на кухне. Была большая кухня, покрытая кафельным полом, с характерными шашечками. И когда эти снимки появлялись в «Советском экране», то приходили потом гневные письма: как не стыдно вашему фотографу, он снимает наших любимых актеров в туалете! Потому как кафельный пол тогда для всех был однозначным признаком общественного туалета.

— Да. Все это было уже на излете страны и времени. У нас в городе просто еще доживали люди в очень небольшом, таком уже истончившемся слое, которые были действительно еще оттуда. Я помню эту публику — когда по Невскому

— Вы чувствовали тогда, что фиксируете некую уходящую натуру?