De profundis

Старшина второй статьи, драматург, режиссер, актер, автор спектакля «Дредноуты», посвященного подвигам британских и немецких моряков в годы Первой мировой.

Это, конечно, аттракцион особого рода. Я бы не рекомендовал его ни тем, кто смотрит «Титаник», ни тем, кто любит Германа. Меня фильм радует прежде всего тем, что он сделан американцами. Я вот знаю, что когда играю спектакль «Как я съел собаку» за границей, чаще всего реакция публики связана не с художественным впечатлением, а с удивлением от того, что русский человек рассказывает про них то, что они сами про себя знают. Здесь тоже есть много моментов, когда ты удивляешься, что это сделали американцы.

Они про нас ни фига не знают, американцы эти. Как и мы про них. Этот фильм может поразить воображение мальчика лет четырнадцати, когда ты любишь сильно жизнь, и трепещешь перед ней, и еще в тебе не возникло умение воспринимать кино как произведение искусства, и ты все время прикидываешь его на себя, видишь его как реальную ситуацию, которая могла бы случиться с тобой.

Сначала мой взгляд цеплялся за неточности – радостно, как всегда бывает, когда смотришь какую-то американскую историю про русских; когда смотришь, как иностранец носит шапку-ушанку, а ведь как бы там он ее ни носил, все равно будет нелепо. Но это дело у меня не очень задалось – неточностей совсем немного. Бушлаты настоящие, шапки настоящие, все, все – обшивка, «крабы», пилотки – все по-настоящему, > «Бушлаты настоящие, шапки настоящие, все-все: обшивка, «крабы», пилотки – все по-настоящему, без вопросов» без вопросов. Автоматы, правда, матросы держат по-американски, но это не суть. Так что скоро я сдался и до конца уже был скопее на стороне картины, чем на стороне ошибок.

Это был большой противолодочный корабль, кстати, спроектированный в том же 1961 году, что и К-19.

Мы про нее ничего не слышали, эта история только теперь стала известна. Я не готов тут говорить о достоверности, я на подобной лодке не служил, в 1961 году меня не было на свете. Ну у меня на посту были точно такие же лампочки, как в фильме, и я за ними следил. Там точные маркировки – видимо, это снималось на ком-то учебном объекте. Ну бугели, которыми трубы перекрывают, у них слишком новые, ну флаги слишком красные, и слишком отчетливо на них написано «СССР»... Но вот что важно: приятно, что американцы увидят русских моряков такими, а стало быть, косвенно и меня, даже если бы я не был моряком ни секунды.

Это исключено. Замполит увидел бы крест – в обморок бы упал. В этом фильме часто показывают крупным планом мужчин, готовых заплакать, или пафосный текст про родину

itzhka. Это все чисто американские манипуляции. Но я удивлен тем, что в первый раз американские люди более-менее похожи на наших.

Только поэтому, конечно, и еще, если бы не было «Курска» недавно, вряд ли фильм был выдержан в таком тоне. Та ситуация, в которую попала К-19, могла бы и сейчас случиться. Ты вспомни, как только затонул «Курск», кого обвинили? Американскую лодку, которая якобы протаранила нашу, это же была самая первая версия. Потом она была отвергнута, но ведь даже находили лодку какую-то американскую, которая стояла где-то там. В армии, на флоте все равно оперируют такими понятиями, как противник. Этим летом я был в море на военном корабле, выходил с 72-й дивизией Балтийского флота на учения. И я видел, как плохо, отвратительно и грубо ведут себя корабли прибрежных стран. Датчане, шведы, поляки намеренно заходят в зону обстрела, срывая график стрельб, пересекают боевой курс корабля, что запрещено международными уставами. Наши ведут себя корректнее в этой ситуации, ну потому что мы самые сильные на Балтике: у нас самый большой флот, самые большие корабли – а кто поменьше, им вроде как можно и так себя вести.

Какая там позиция? У меня была такая же история: мимо меня пролетал японский летчик, которого я видел приблизительно так же, как эти матросы видели этого американца. И я ему показал вот так (демонстрирует оскорбительный жест). Еще мне кажется забавным тот факт, что это сняла женщина.

Конечно, это момент немаловажный. Я вот, например, служил на корабле, который был для своего времени невероятно красивым, просто сказочно красивым кораблем. Его американцы называли «Поющий фрегат», потому что его турбинная система во время работы издавала сильный звук, звук взлетающего самолета. А еще его называли «Беззубая красавица», потому что он был довольно слабо вооружен для эскадренного боя. Так вот: в проектировании этого корабля при-

Они и помощь предлагают, и на новейшую лодку виды имеют. Но это не главное. Мне понравилось, например, что американец присутствует на экране всего один раз, и так нелепо: человек в белом шлеме, с фотоаппаратом, на этом нелепом вертолете, которому наши из озорства показывают задницу, а мы даже лица его не видим, – просто пролетает какой-то американец.

лодку, плюс тот экипаж, который на ней служит. Офицеры же растут в звании, они подолгу на одной лодке не служат, и получается, что лодку эксплуатируют всегда свежие люди. А тут – совсем свежая лодка.

– Парни, которые шли в реактор первыми, не знали, что их ждет, и не очень хорошо знали, что такое Хиросима. И только последний, который пошел на 18 минут, уже видел, как умирали его товарищи.

– Это и прекрасно.

– Что прекрасно?

– То, что они это сделали. То, что мы это можем знать. Нам повезло, что во Вторую мировую были ночные тараны, что были такие герои, которые погибали в империалистическую. Что читаешь об этом и гордишься, что так делали люди, и если плачешь, то не от жалости, а от какого-то другого чувства, которое анализировать я не берусь. Все эти люди, которых мы видели, и шахтеры, которые работают под землей, – на«Можно было снять пузырящуюся кожу у облученных или выпадающие глаза. А снято все просто, и от этого по-настоящему страшно» – У них, как и у большинства офицеров, которые живут по гарнизонам в ужасных условиях, в маленьких съемных квартирах, у них нет никакого имущества, же-ны, как правило, не работают или в лучшем случае работают библиотекарями или учительницами. А на корабле все прекрасно, они профессионалы, очень нужные люди. А вам удастся поговорить с автором фильма?

– Да.

– А в личной жизни, значит, нет?

– Я полагаю, ей очень сильно понравились те люди, которые помогали создать фильм. Мне кажется, мужикам, которые ее консультировали, было легче именно с ней разговаривать. Она женщина, поэтому они перед ней раскрылись. Здесь, в этих особых, при всей их простоте, обстоятельствах, можно было действительно навертеть жутких ужасов. Вот знаешь, когда сибиряка спрашивают о Сибири, он с радостью рассказывает о медведях, еще чего-то. В какой-то определенной ситуации хочется напустить жути, рассказывать о жутких морозах. Там и вправду жуткие морозы, но они же не являются основой жизни. И те мужики, которые консультировали, тоже никого не хо-

тели пугать. Это же их жизнь. Можно было снять пузырящуюся кожу у облученных или выпадающие глаза. А снято все очень просто, и от этого страшно, по-настоящему страшно. Я даже думал: а не прервать ли мне просмотр, зачем мне это нужно? Я пришел с улицы, у меня и так довольно всяких проблем, зачем мне впускать в себя такое впечатление?

– Я одного не могу понять после фильма: что заставляет людей лезть в этот гроб?

– Есть только один ответ. Я слышал его от одного человека – когда на Эверест в первый раз русская команда поднялась, я тогда еще в школе учился – и кто-то из них поднимался без кислородной маски. Его спросили: «Зачем вам это, ну какая разница, гора и есть гора, известно, какого она размера, и кто-то на ней уже отметился». И он ответил: «Человек, который задает такой вопрос, никогда не поймет ответа». Я уточню его слова: «Человек, который задает этот вопрос, никогда не получит ответа, достаточного для его понимания». Когда я нахо- дился на корабле, меня колбасило уже от того, что я моряк Тихоокеанского флота – именно Тихоокеанского, именно нашей бригады, именно вот этого корабля, – очень колбасило, при том что я был мальчик из университета, и на корабле мне служить хотелось меньше всего. Но я был матросом срочной службы. А на подводной лодке из ста двадцати человек больше половины – это кадровые военные. Это их судьба, жизненный путь такой – и под это подкладывается такая серьезная гордость.

– У моего лучшего друга был именно такой жизненный путь, слава богу, он его закончил, и я всегда старался не знать и не представлять, что у них там творилось, на лодке. А теперь мне понятно: по сравнению с теми отношениями наша дружба – это просто фигня.

– На боевом корабле, который несет вахту в море, между людьми хорошие отношения. А когда корабль стоит и бездействует, начинается разложение. Большие бездействующие корабли привели к тому, что появились революционные матросы, которые своих офицеров на штыки потом поднимали. А матросы с действующих кораблей, которые ходили в море и воевали, – они не отдали своих офицеров, отстояли их, потому что у них были совсем иные отношения.

– Это похоже на животных: пчелиный рой или что-то в этом роде.

– Ни на что это не похоже. Такое может быть только в ситуации, когда есть ощущение если не врага, то какого-то преодоления. В ситуации, когда человеку необходима любимая Родина. Я же мальчик из университетской семьи, чувствовал ли я все это? Да, абсолютно. Я не сумел бы приварить что-то там в реакторе сваркой, но кингстоны мы бы все открыли без вопросов. Причем не только ребята с Волги-матушки, но и узбеки, азербайджанцы.

– То есть советские люди?

– Это неважно. Это фильм не о советских людях, а о моряках. Я в своем спектакле «Дредноуты» рассказываю о Ютландской битве, то есть о немцах и англичанах. Там, на корабле, который тонул, потому что получил очень серьезные пробоины, машинисты спускались в трюм, заполненный кипящей водой,