«По Смоленской леса, леса, леса...»

«…22

июня 1941 года наступил неизбежный, если рассуждать логически, но такой нежеланный, а потому, казалось, и невозможный в ближайшем будущем день нападения Гитлера на СССР. Я узнал об этом из переданного по радио выступления Молотова в 12 часов дня и был ошеломлен. Подсознательно чувствовал, что постоянный, годами установившийся уклад жизни бесповоротно сломан. Но опыт 1-й Мировой войны, слова Сталина о «свином рыле в чужом огороде…» и Ворошилова о войне «малой кровью» и «на чужой территории» говорили за то, что непосредственной опасности для Смоленска попасть быстро в руки врага нет. Поэтому в первый день войны меня главным образом заботил вопрос, как попасть в Москву, где я должен был 24 июня участвовать в начинавшемся в линейном суде Западной железной дороги деле о хищениях в дорожном санитарном отделе и его службах на станции МоскваБелорусская <…>. С этого момента я начинал свои воспоминания, писавшиеся в камере № 7 корпуса № 2 тюрьмы № 2 города Владимира с 15 мая 1952 года по 6 июня 1955 года. Воспоминания эти были посвящены моей жизни, работе и переживаниям за время с 22 июня 1941-го и по 30 сентября 1951 года, то есть до дня моего прибытия во Владимирскую тюрьму № 2. Я тогда еще очень живо сохранял в памяти все пережитое в эти годы во всех его деталях и переложил его на бумагу, придерживаясь правила писать правду и только правду, ничего не выдумывая, не скрывая своих ошибок и заблуждений, но в то же время избегая и лицемерного осуждения себя. Записки эти хранились у меня в камере, а в марте 1970 года их взял у меня в связи с предстоявшим освобождением начальник тюрьмы В. Ф. Завьялкин. Когда я освобождался 28 мая 1970 года, он был в отъезде, а замещавшие его сказали, что об этих записках им ничего не известно. На мой письменный запрос в июне 1970 года было сообщено, что «по заключению компетентных органов» моя рукопись возвращению не подлежит. Поэтому я снова попытаюсь восстановить содержание тех записок, хотя, конечно, за истекшие после их окончания 17 лет некоторые детали, фамилии, даты и т.п. ушли из памяти…» Так начинаются «Воспоминания о пережитом. 1941–1943» бывшего бургомистра оккупированных Смоленска и Бобруйска Бориса Георгиевича Меньшагина (1902–1984), написанных в начале 1970-х гг., вскорости после отбытия им своего 25-летнего срока — сначала на Лубянке, а затем во Владимирской тюрьме № 2.

Судьба Меньшагина уникальна: кому еще выпадало сменить за жизнь столько различных амплуа?! Делопроизводитель в штабах Красной армии, позже советский правозаступник (так именовались до войны адвокаты), затем немецкий бургомистр оккупированных Смоленска и Бобруйска, потом привилегированный немецкий беженец, добровольно сдавшийся советской комендатуре в Карловых Варах! И, наконец, 25-летний советский тюремный сиделец, завершивший свои дни в богадельне в Мурманской области. Само по себе литературное наследие Бориса Меньшагина состоит всего лишь из четырех мемуарных текстов, считая и отобранный в тюрьме. Меньшагин очень болезненно переживал утрату этих воспоминаний и по выходе на свободу не слишком-то и горел заново их восстанавливать. Но московские друзья — Надежда Григорьевна Левитская и Наталья Мильевна Аничкова (а к ним присоединился и Солженицын) — уговорили его это сделать. Всего набралось 7 таких тетрадок. Но после ареста и высылки Солженицына

в 1974 году, с которым бывшая зэчка Левитская была тесно связана, держать их у себя дома стало безрассудством. Поэтому все политико-исторически значимое и ценное было роздано на хранение надежным людям, а когда стали заново все собирать, недосчитались двух из семи тетрадок… Бесспорно, самым ценным для истории является первый мемуар, написанный в 1952–1955 гг. в тюрьме и охватывавший еще свежие тогда в памяти события между началом войны и концом следствия (30 сентября 1951 года). Записки эти у Меньшагина — за пару месяцев до выхода на волю — отобрали. Маловероятно, что они, как многие опасаются, уничтожены: скорее всего, тихо лежат в его следственном или тюремном деле. Но где бы они ни находились, никто, кроме тюремщиков и следаков, их даже не видел. Разыскать и опубликовать их, включить в готовящуюся книгу воспоминаний Меньшагина — настоятельная необходимость и дело чести как для корпорации историков, так и для корпорации архивистов. Но в архивах ФСБ или МВД лежат и другие материалы, напрямую связанные с Меньшагиным. Это и сами меньшагинские дела — как следственное, так и тюремное, это и «меньшагинский блокнот» — образчик послевоенного исторического фальсификата, призванного доказать, что убийцами польских военнопленных в Катыни были немцы, а не СССР. Единственное, что сам Меньшагин подтверждал, — это то, что он был свидетелем немецких эксгумационных работ. Поддержать прямо или косвенно советскую версию — мол, они же, немцы, и расстреливали! — Меньшагин категорически отказывался. А ведь если бы сам экс-бургомистр такое заявил — как же, с точки зрения советской части Нюрнбергского трибунала, было бы славно! Но Меньшагин показания не менял, да и выпускать его, юриста по профессии, в Нюрнберге советским лжесвидетелем при американской-то охране суда было слишком рискованно: не ручной, ненадежный! Но и ликвидировать нельзя: а вдруг для чего-нибудь пригодится? Поэтому решено было воспользоваться не им, а его именем. Выпустили вместо него к микрофону его бывшего заме-

Судьба Бориса Меньшагина и его воспоминаний

стителя профессора Б.В. Базилевского, 1 июля 1946 года допрошенного высоким трибуналом. Он показал, что будто бы слышал от Меньшагина в сентябре 1941 года слова о том, что все пленные поляки будут убиты немцами, а через несколько дней, что они уже убиты. Сам Меньшагин прочел это «свидетельство» своего зама только в 1971 году. Он писал: «Я понимаю, в каких трудных обстоятельствах был в то время Базилевский, и не осуждаю его, но сказать, что он лжет и лжет не по ошибке, а заведомо для себя, — считаю своей обязанностью перед историей. <…> Характерно, что при допросе меня ни один из следователей даже мельком не упомянул о показаниях Базилевского и к делу моему они не приложены. Это лучше всего доказывает их происхождение и цену ».

П

рофессор Борис Васильевич Базилевский… В освобожденном от немецкой оккупации Дрюцке, в 12 км от Смоленска, 27 сентября 1943 года его задерживает разведотдел Управления войск НКВД по охране тыла Западного фронта. Базилевский подвергается многочасовому допросу. После чего на 7 страницах пишет что-то вроде объяснительной записки под названием «Общая картина жизни в Смоленске во время немецкой оккупации» 1 . 7 октября Базилевского арестовывают и открывают на него

дело, 8 октября перевозят в Смоленск и 21 октября предъявляют обвинение по статье 58.1а («измена Родине»). Но его следственное дело заканчивается уже в начале 1944 года словами, просто волшебными для сталинской юстиции и бывшего вице-бургомистра: «Освободить за отсутствием состава преступления» 2 ! Понятно, что Базилевский согласился на все условия НКВД, включая постановочные выступления — в обмен на сохранение жизни и свободы. Из тюрьмы Базилевский перекочевал в профессора астрономии Новосибирского университета. В его университетском «Личном листке по учету кадров» есть примечательная лакунка: с 15 марта 1926 года и по 19 сентября 1943 года — и безо всякого перерыва и вице-бургомистерского совместительства! — профессор, видите ли, трудился директором обсерватории Смоленского университета Наркомпроса РСФСР. Другая запись гласит: с 24 февраля 1944 года и по 6 августа 1947 года — профессор кафедры астрономии уже Новосибирского пединститута, а по совместительству и профессор кафедры астрономии и гравиметрии

Новосибирского института инженеров геодезии, аэрофотосъемки и геодезии 3 . Кроме врак Базилевского в руках у главного советского обвинителя на Нюрнбергском процессе Руденко имелся еще один «вещдок», связанный

Единственное, что сам Меньшагин подтверждал, — это то, что он был свидетелем немецких эксгумационных работ. Поддержать прямо или косвенно советскую версию — мол, они же, немцы, и расстреливали! — Меньшагин категорически отказывался

1 Полностью опубликована в серии из трех публикаций Н. Илькевича «Смоленск во власти неприятеля: 26 месяцев оккупации» (Смена (Смоленск). 1994. №№ за 18 и 25 июня, а также 2 июля). Со ссылкой на: Архив Управления ФСБ РФ по Смоленской области. Д. 9856с. Л. 21—27 об.

2 Архив Управления ФСБ по Смоленской области. Д. 9856с (сообщено Б. Ковалевым). 3 Благодарю С. Красильникова за поиски и находки в университетском архиве Новосибирского государственного педагогического университета.

«Долгом своей совести считаю нужным запечатлеть на бумаге свои воспоминания о пережитом». Б. Меньшагин. Из воспоминаний 1972–1974 гг.