Э,ври-ка

Абстрактные понятия материализуются нечасто

История с «геном счастья» и прочими психогенетическими находками последних лет закончилась тем, чем и должна была закончиться, — первоначальные сенсационные результаты не подтвердились. Это как нельзя лучше соответствует нынешнему разочарованно-опасливому отношению общества к науке: дескать, возможности ее принципиально ограниченны, в частности, человеческая душа вообще не подлежит изучению научными методами.

На самом деле могущество или ограниченность науки имеют такое же отношение к проблеме «генов комплексных черт», как оптические характеристики очков к возможности получше разглядеть примерещившегося зеленого чертика. Никакой прибор или метод не поможет исследовать то, что не содержится в природе объекта исследования, а привносится в него субъектом. Уже сама массовость поиска и особенно обилие возгласов «Эврика!» (при весьма туманных, как выясняется, фактических данных) показывают, что мы имеем дело не просто с гипотезой, от начала до конца порожденной индивидуальным интеллектом. На поиск роковых генов ученых толкнула сама ментальность европейского естествознания Нового времени.

Важнейшей чертой последнего была аналитичность: любое изучение объекта начина лось с разделения его (реально или мысленно) на какие-то составляющие. Мыслители разных стран и веков метали громы и молнии, доказывая несводимость целого к сумме частей и злорадно регистрируя случаи, когда такой подход уничтожал сам объект исследования. Однако для нашего сюжета интересней разделение объекта исследования даже не на реальные части, а на абстрактные характеристики, которые затем мыслятся как самостоятельные сущности. Помните, как в школьном учебнике физики рисовали колебательный контур? Вот у нас значок конденсатора - это емкость всего контура, вот соленоид - это его индуктивность, а вот резистор - это омическое сопротивление... Беда не в том, что такое рассмотрение убивает целостность в анализе точно рас

считываемых систем оно часто оправдывало себя и даже оказывалось необходимым. Беда в том, что представление о предмете как о наборе независимых и легко отделимых друг от друга абстрактных качеств стало привычным. То, что оно нигде не формулировалось, лишь делало его неуязвимым для рефлексии и критики. В этом смысле открытое выдвижение принципа «один ген - один недуг» оказа лось полезным - сформулированный в явном виде, он немедленно обнаружил свою сомнительность.

Впрочем, он, вероятно, никогда и не был бы выдвинут, если бы не два гигантских достижения биохимии. Когда-то мольеровский доктор Диафуарус объяснял, что опиум усыпляет потому, что в нем содержится «фактор усыпления» - virtus dormitiva. Два века образованная публика хохотала над этой тавтологичной бессмыслицей, пока не выяснилось, что таковой virtus в маковом соке действительно содержится (собственно, их там целый букет, virtus'oв этих, но наибольшую известность получил самый сильный морфин), что его можно выделить, очистить, установить молекулярный вес, элементный состав, структуру молекулы и даже попытатьсяпонять, почему он так действует на человека. Львиная доля всех биохимических исследований (особенно связанных с фармацевти кой) за последние полтораста лет представляет собой выделение и изучение «действующих начал». Для человека, не имеющего химического образования, все эти седуксены и пургены суть не что иное, как абстрактные функции («успокоительное», «слабительное», «потогонное» и т. п.), материализованные в удобной расфасовке.

А в середине нашего века подоспела и вторая великая победа подхода «материализованных качеств»: было выделено не больше не меньше как вещество наследственности. Оказалось, что это сложнейшее явление, эта абстрактная философская категория в живых