Одинокий голос человека

В трехтомнике «Долина смертной тени» писатель Анатолий Приставкин обозревает итоги работы Комиссии по помилованию

нию, особенно этот... далее следует непристойно переиначенная, но легко узнаваемая фамилия Приставкина.

И «криминальное чтиво» Доценко, и многократные высказывания генералов МВД, прокуроров, политиков в пользу максимально жестокой судебной расправы аккумулируют общий настрой. Книга Приставкина обращена к читате лю, который в массе своей лоббирует ужесточение наказания за преступления, приветствует узаконенное убийство преступников и обожает фильмы и книги про самосуд. Приставкин это понимает. Должно быть, поэтому в ущерб литературному качеству он предваряет или обрамляет почти каждый эпизод книги описанием собственных эмоций по поводу происходящего, множит эпитеты, горестно или возмущенно восклицает - в нарушение известного поэтического закона, согласно которому эмоци онально-нравоучительные комментарии, скажем, ужаса разжижают ужас и делают его не таким уж и ужасным.

Приставкин озабочен не тем, чтобы «избалованный» ужасами читатель непременно ужаснулся, но прежде всего тем, чтобы он верно понял позицию автора, верно уловил вектор его размышлений. И для начала читатель должен понять, что автор и столь нелюбимая в народе комиссия - вовсе не сторонники преступников и не любители преступлений. Комиссия, как видно из книги, рекомендует помиловать далеко не всех и не на всякое прошение смертника о сохранении ему жизни отозвалась благосклонно. Приставкин, как и его комиссия, печется о милосердии и о смягчении нравов в крайне ожесточенном обществе, где преступники, государство и обыватели соревнуются в жестокости. Где душегуб, истязавший свою жертву, мало отличается от следователя, пытающего этого душегуба в СИЗО. Причем десятки и сотни невиновных ждут в переполненных камерах своей очереди на допрос к этому следователю.

Усилие Приставкина обратить массового читателя, то есть обычного человека, в нечто противоположное можно считать героическим. Его можно было бы счесть и обреченным, если бы не два обстоятельства. Первое: Приставкин поверяет судьбы преступников и их жертв опытом своего голодного, беспризорного, воровского, детдомовского детства. Он постоянно сверяет свои минимальные, почти иллюзорные детские шансы выжить и при этом не озвереть с шансами антигероев книги: почему я не упустил, а они — упустили, пропали? Здесь зерно авторской нравственной позиции и самый убедительный (не в одном лишь фрейдистском смысле) и общепонятный момент во всей книге. Здесь же самый нужный и внятный ответ на обывательский вопрос: что делать мне? Дай своим детям другие шансы, отвечает книга Приставкина. Не отнимайте у людей детство, и они потом, возможно, ни у кого ничего не отнимут. Любите детей - и они, возможно, никого не возненавидят...

И второе обстоятельство, благодаря которому голос Приставкина, призывающего к милосердию и терпимости, может быть услышан: наш общий страх перед общим будущим. Для того чтобы остановить волну бессознательных «бытовых» убийств, которые Пристав кин справедливо квалифицирует как преступление народа, для того чтобы изгнать сознательного убийцу из людского сообщества и не оставить ему при этом никаких лазеек для оправдания, необходимо для начала изъять из жизни легальное убийство, каковым явля ется смертная казнь. Если государство имеет право — найдется и человек, который не согласится с тем, что такое же право не может принадлежать и ему. Если государство убивает и находит этому оправдание в рамках процедуры человек убьет и оправдает убийство, не затрудняя себя процедурой. В конце концов ни в чем люди так не преуспели, как в искусстве самооправдания: книга Приставкина полна образцов этого искусства.

Вхождение в комиссию, очевидно, было для Приставкина серьезным потрясением. Он постоянно задается вопросом, верно ли поступил. Он то и дело грустит о домике на Селигере, где мог бы быть самим собой: писать прозу в покое и на воле. Мне это более чем понятно. Однако рефлексия писателя, оказавшегося в непривычной, чуждой среде, перед лицом непривычной ответственности, это не самое интересное в книге. Приставкину не нужно оправдываться перед собой и другими: он сделал то, на что другие не способны, - и довольно.

И еще. На фоне бездны, в которую заглядываем мы вместе с автором, повествование о нравах советской и постсоветской бюрократии выглядит вяло и неуместно. Возможно, Приставкин предполагал столкнуть в повествовании два пласта жизни, оттенить трагедию страны фарсом. Не думаю, что сработало. Замкнутая жизнь бюрокра тической корпорации напрямую не задевает читателя, поскольку заведомо не соприкасается с его жизнью. Тогда как от тюрьмы, от сумы, горя и насилия не застрахован никто.

И последнее, в чем я готов упрекнуть автора. Один из лейтмотивов книги подобранные из разных источников свидетельства и высказывания о том, что склонность русского народа к жестокости, насилию и воровству - наследие всей его истории. Приставкин то и дело пытается найти корни преступности в нашем национальном характере. Обстоятельно спорить не стану. Скажу лишь, что о жестокости и телесном наказании писали не только Евреинов Котошихин (а также Помяловский, также Горький, Чехов), но и Диккенс. По прочтении Диккенса вообще невозможно поверить, что Англия может когданибудь стать другой...

Понятие «национальный характер» крайне ненадежно в качестве опоры для серьезных суждений, из столь мутного источника ничего ясного не почерпнешь. Определенный и узнаваемый национальный характер —- это на поверку всего лишь совокупность страшных и смешных черт, ставших клише. Как говаривал Шопенгауэр, «всякая нация смеется над другой, и все они в этом правы». Добавим: когда над собой - тоже правы. Но, предполагая историческую предопределенность наших бед, имманентность преступного начала нашему национальному характеру, Приставкин невольно снимает с нас ответственность за настоящее и не оставляет никаких надежд на будущее. Слава Богу, я, читатель, ему не поверил. Я лишь вспомнил недавнюю теленовость: в США прошла фотовыставка, посвященная судам Линча всего лишь тридцатилетней давности: виселицы, тела, сгоревшие на крестах, - фотографии делал палач, активный участник самосуда. Потрясает не то, что такое учиняли американцы совсем недавно, но то, как они изменились всего лишь за тридцать лет потому что захотели и решили измениться.

У нас тоже есть шанс. Но это если книга Приставкина найдет своего читателя не только среди тех, кто уже убежден: морально-правовая революция в России назрела, но и среди тех, для кого инерция самоубийственного существования все еще остается высшим законом.