Виктор шкловский

Еще ничего не кончилось...

иктор в шкловский - великий филолог, мэтр формализма, человек, открывший новую эпоху в гуманитарной науке, - прожил 91 год. Он прошел гражданскую войну, бежал от большевиков в германию, был прощен советской властью, вернулся в ссср, пережил без единого ареста сталинские времена, получал ордена и государственную премию.

«Он был лыс, несдержан и честолюбив. Женщины сплошной тучей залегли вокруг него по временам из-за юбок он не видел ни жены, ни солнца». Так Вениамин Каверин описывает Шкловского 20-х годов в романе «Скандалист». Именно таков был публичный образ Шкловского с его шумными выступлениями, хамством, дежурным и часто натужным остроумием. И об этом времени рассказывается в его автобиографических книгах - «Сентиментальное путешествие», «Zoo. Письма не о любви, или Третья Элоиза», «Третья фабрика». Первая из них повествует о революционных годах, вторая - об истории несчастной любви Шкловского к Эльзе Триоле (сестре Лили Брик и будущей жене знаменитого поэта, сюрреалиста и коммуниста Луи Арагона), третья - о самых разных людях, событиях и книгах той эпохи. К этим книгам, как замечали современники, читатели обращались за «взглядом на вещи большого человека и за большой подлинной человечностью». В нынешнем издании они впервые собраны под одной обложкой и снабжены прекрасным комментарием Александра Галушкина.

Шкловский тогда был необычайно силен и мог позволить себе все. Громогласно заявив о смерти прежней литературы и филологии, он пишет роман, соединяя в одной книге филологические наблюдения с частной жизнью («Наше дело - созданье новых вещей... Нельзя писать книгу по-старому... Мы ввели в нашу работу интимное, названное по имени и отчеству из-за той же необходимости нового материала в искусстве»). Но своей блестящей филологической игрой, которая держит читателя в постоянном напряжении, Шкловский «прыгает выше» приема, пишет «по формальному методу самую нежную книгу нашего времени» (Лидия Гинзбург).

Но, по выражению самого Шкловского, «слова мстят». Сделав содержанием всего своего творчества Виктора Шкловского, он оказался, как беспощадно скажет о бывшем учителе Гинзбург, «наглухо отделен от другого, от всякой чужой мысли». Все последующие пятьдесят с лишним лет он будет бесконечно повторять свои тогдашние гениальные мысли, которые со временем «сотрутся» и превратятся в неподвижные идеи. Ирония литературной судьбы Шкловского состоит в том, что он, изобретатель «остранения» и борец с «автоматизацией приема», сам стал их жертвой.ЕЛЕНА СТАФЬЕВА