Портрет

We are working on improving the text recognition quality of this document.
You can also read it in PDF format by switching to the issue page.

Сергею Пахомову 49 лет, однако и в жизни, и в интернете...также называют его Дедом. «Я же как цадик, хожу, ворчу чтото, бурчу, как дед. А еще я болеть стал, как все люди, медленнее просыпаться, хуже бегать, такелее отжиматься, только плавать летко.

А вообще, дедом быть хорошо, так в Китае было, когда молодой человек, приступивший себе белую бороду, становился уважаемый дедушкой. Вот и мне гастарбацтеры в метро уступают место, прятно»

ребенка Мерседесом назову», — хлопает себя по животу режиссер.

Одной из вех партизанской борьбы Сергея Пахомова оказалось его трудоустройство на руководящие посты в крупнейших глянцевых изданиях.

«Это так далеко от меня было на тот момент, вся структура, компьютеры эти — мне было интересно с нуля начать. И при этом вести все время двойную жизнь, днем концепцию журнала в голове держать, а вечером идти сниматься у Басковой», — не устает объяснять Пахомов.

Главным занятием Пахомова в нулевые был стендап, странный, как речи Поехавшего из «Зеленого слоника». Чтобы посмотреть на перформансы Пахома, каждый вторник богемные круги Москвы забирались по отвесной пожарной лестнице в неотапливаемое помещение за театром «Школы современной пьесы», переоборудованное ресторатором Аркадием Зельцером то ли в офис, то ли в частный клуб. «Сами перформансы могли длиться по две минуты, когда Пахом упоротый мог что-то проорать, удариться лбом об стену и упасть. Но после он вставал, отряхивался, выходил в народ и как ни в чем не бывало вел изящные светские беседы», — смеется главный редактор отечественного Rolling Stone Александр Кондуков. Главный редактор издательства Ad Marginem Михаил Котомин вспоминает: «Меня поражал его драйв. Было холодно, но Пахомыч в сорокинских нарративах разогревал себя настолько, что в какой-то момент скидывал тулуп и оставался в трусах, не замечая происходящего вокруг».

Манера Пахомова была, с одной стороны, сфомирована трамвайными скандалистами, городскими сумасшедшими, уличными проповедниками, а с другой — поэтом-концептуалистом Дмитрием Александровичем Приговым: «Он умел смотреть на себя со стороны во время выступления. Маленький Пригов управлял большим. Как любой перформансист мирового значения, Пригов понимал, что он не может отпустить экстаз полностью. Неконтролируемое безумие попросту неинтересно».

Сам Пахом — как имя, как кристаллизовавшийся образ — появился в 2005 году, во время первого, краткосрочного опыта сотрудничества с ТНТ. «Мы хотели попробовать превратить Пахома в анти-Гришковца. Но Пахомыч развернул это в другую сторону: мы по его просьбе купили ванну, из которой он собирался вещать, заказали неоновую надпись «Пахом-ТВ». Была договоренность, что он не будет материться, но, естественно, когда он вошел в свое состояние, про запрет забыл,

и пилот так и лег на полку студии», — рассказывает Котомин.

Своими соображениями делится сын Павел: «Пахомов — это впитывающий организм, а Пахом — извергающий. Пахом не способен к социальной жизни, он живет в царстве полного абсурда, а Сергей может еще вопросы бытовые решать.

Но мне кажется, что Пахом постепенно поглощает Сергея Пахомова. До абсолютного может дойти».

Кондуков не пропускал тогда ни одного выступления Пахома: «Это духовызывательские психоделические истории, как у Питера Мерфи и Марка Алмонда, таких иконообразных страстотерпцев. И он в некотором роде был одним из них. Он всегда фигурировал на пограничной территории, он мог уйти вечером за выпивкой и вернуться без зубов. Меня это и тянуло — мужчины вообще стараются общаться с теми, от кого идет такой хороший дух опасности», — в голосе Кондукова скользит легкая грусть.

Спрашиваю Пахомова, как ему удалось отойти от разрушительного образа жизни: «Я пил каждый день в течение 30 лет. А физика сдает, надо промывки всякие, прочистки, больнички, мне лень. Я подумал, лучше я не буду пить, лучше мне будет ... [насрать] — и все. Я без башни. Я как вор в законе, без башни. Я свободен. Я могу пить, могу не пить, могу быть алкоголиком, могу не быть.

А могу не мочь. Все могу. Ну чтоб было интересно, главное. Чтобы движуха была».

9.40. Воскресенье. Дорога до Ялты в микроавтобусе Гембеля. Зачитывается новость, что Сергей попал в список выдвинутых общественностью кандидатов в депутаты Госдумы от Омской области.

На ум приходит недавняя история с перезапуском «Кинопоиска», когда недовольные редизайном пользователи стали в знак протеста выводить «Зеленого слоника» в топ лучших фильмов в истории кинематографа. На момент сдачи номера в печать рейтинг «ЗС» составлял 9,1 с почти тридцатью тысячами проголосовавших. Это больше, чем, например, у фильма «Летят журавли», 71-е место в списке. В топ-250 фильмов «Слоник», тем не менее, отсутствует. Компания «Яндекс» отказалась от комментариев.

Пахом привык, что его имя становится синонимом мягкого неповиновения системе. «Я представляю людям симпатичный инструмент. Я ввожу его в мейнстрим как аррогантный элемент, а мейнстрим покрывается сколами и трещинами изнутри», — говорит он, пока мы подъезжаем к строению, которое надо превратить в дом бабушки главной героини «Бонуса». Владимир Ярин показывает на айпэде референсы,

отрисованные Пахомом в его фирменном гротескно-иконописном ключе. С домиком, к которому мы подъехали, явно придется повозиться: искомой волшебности в нем ни на грамм, обычный кондо на берегу моря, построенный людьми, недалеко ушедшими из карикатурного мира новых русских. Для Пахомова неполное соответствие референсу — это не проблема, а задача. Вскоре начинают сыпаться реплики вроде «белый, светящийся голубизной, или белый матовый?» и предложения сделать дерево из линолеума, камень — изо льна, а железо — из пластика.

12.40. Мисхор. Разобравшись с делами, стоим и курим на серпантине. То, что он делает, Пахом называет диджеингом: настройкой на несколько волн сознания и выходом в транс. Горло холодит то ли от холодного ветра, то ли от мысли, что для того, чтобы разобраться в этом человеке, надо писать не журнальную статью, а монографию. «Я считаю, что сейчас в мире этом нашем перемешанном, где царит страшный миксер, который все перемалывает, где нельзя взять баклажаны и их порезать ножичком аккуратно. В этом мире, чтобы быть, надо быть таким, как я, во всех ипостасях», — когда Пахом начинает разговаривать цитатами из своих же знаменитых стендапов, становится и вовсе не по себе.

Музыкант Сергей Пахомов снискал меньшую известность, чем художник и уж тем более медиум, но и здесь он нашел свой стиль. В хтонической природе его музыкальных спектаклей сложно усомниться — когда в Москву в первый раз приезгали «4 позиции Бруно», второй группой в этот вечер стояли «Пахом и Вивисектор», и было четко видно, что оба коллектива хотят забраться именно на темную сторону луны.

Музыкой Сергей занялся еще в начале восьмидесятых. Его первая группа «Дзю Ом» задумывалась как ансамбль душевнобольных. На одном из немногих оставшихся от «Дзю Ом» видео участник группы Берендей декламирует следующий стих: «Три колбаски из говна/Обывателю за ворот,/Музыка моя нужна/Лишь художникам да ворам». Немногие свидетельства о «Дзю Ом» приводят хиппи-сайты. «Да, мы же все хиппи. Но мы все равно там были чужаками, мы были такие боевые хиппи, которые могут в морду дать, на нас многие косо смотрели. Мне важно выламываться из контекста. Когда ты знаешь правила, ты можешь их изящнее нарушать», — раскладывает по полочкам Пахомов.

Музыке он учился сам — благодаря маме Сергей часто бывал в Консерватории и в Большом театре, а о его осведомленности говорит то,

что в семнадцать лет ему попала пластинка Терри Райли. В восьмидесятые он был уже достаточно известным художником и мог покупать сам себе не только редкие записи, но и драгоценные инструменты — свои любимые конги он брал как у Давида Тухманова, так и у безвестных гаражных Кулибиных. «А на перкуссии тогда никто не играл, это тоже был своего рода нонконформизм. Вообще, легко играть антимузыку, если ты ее много слушал. Мы делали пародию на авангард, он считался капиталистическим говном тогда, но, по сути, это был максимальный панк — играли до последнего зрителя. Часто во всяких странных местах, в холлах, на улицах, посреди публики на чужом концерте. Нас били, вызывали милицию. Помнится, музыкальный критик Татьяна Диденко кричала: «Хулиганы, хулиганы!» А через три дня позвонила мне и сказала, что до нее дошло, что это был охренительный концерт», — посмеивается Пахомов.

Рассказывает Михаил Вивисектор: «Наши выступления обычно начинались под пьяные крики и звон бокалов. Но когда мы в середине делали паузу с тишиной, то было слышно, что никто не пьет ничего, все сидят молча, уткнувшись в сцену. Он умеет взять под контроль толпу даже самых неадекватных людей, затащить их в свое кино». Михаил пересказывает историю, как они с Пахомовым ехали с гастролей из Эстонии и российские пограничники при проверке документов подняли всех на уши, заставили вставать и приседать, сличая лица с фотографиями. Единственным человеком, которого не тронули и даже не попросили предъявить паспорт, был Пахом. «Они чужды мистике, совершенно дубовые солдаfoны, их нельзя заподозрить во внушаемости. А он их сделал в один момент, — горячится Вивисектор и следом озвучивает еще одно предположение, почему Дед Пахом ушел из «Битвы экстрасенсов»: — Я ожидал от него чего-то подобного. Потому что он мастер по выкидыванию таких фокусов. Он не может идти по прямой. Он не может как все».