ЗАПРОсто

О дружбе

Что там случилось между нами и Белоруссией, совершенно непонятно. Что за такой союз, к чему он обязывает? Надо ли, например, любить Лукашенко и называть его папой? Или не обязательно? Что это было? Помолвка или венчание? Если венчание, то почему спим в разных койках? Много вопросов. Во всяком случае призрак погребенного в беловежских лесах чуда-юда по имени СССР стал смутно, но тревожно маячить на горизонте. А уж где СССР, там и закадычная «Дружба народов», родная дочь сурового «Пролетарского интернационализма» и двоюродная сестра «Борьбы за мир». Теперь от «Дружбы народов» остались только пятнадцать позолоченных девчат, водящих хоровод под сенью фонтанных струй, и одноименный литературный журнал. А когда-то «Дружба народов» была не только одним из козырей в агитпроповской колоде, но и вполне не пыльной профессией. Не забыты еще ни «Дома дружбы», ни «Общества дружбы», где за столами президиумов сидели тетки с космонавтским прошлым и чтото такое все время говорили, причем совершенно небесплатно.

В середине 70-х годов мой приятель-таллинец, работавший тогда научным сотрудником Эстонской академии наук, поехал по каким-то научным делам в командировку в Киев. Гуляя по ГОроду, он заглянул в книжный магазин и первое, что там увидел, было серией ярких брошюрок на украинском языке под общим названием «Приказки та прислів'я народів СРСР» (то есть «Пословицы и поговорки народов СССР»). Книжек было - по числу союзных республик — пятнадцать. Без труда отыскав эстонские «приказки та прислів'я», он купил их за 34 копейки и о покупке не пожалел, ибо весь обратный путь был избавлен от дорожной скуки.

Приехав в Таллин и придя в родную академию, он тут же встретил в коридоре своего бывшего однокурсника, а ныне хоть и молодого, но уже признанного специалиста по эстонскому фольклору. «О! Хорошо, что я тебя встретил!

вместо приветствия сказал мой приятель своему приятелю, предлагаю пари». «Какое?» немедленнно оживился приятель приятеля. Он славился не только как знаток, нО И как азартный спорщик. «Давай спорить, что я знаю как минимум одну эстонскую пословицу, которую ты не знаешь». - «Этого не может быть». ―« «Тем не менее». - «Давай. На сколько?» » - «Ha десятку». - - « «А у тебя есть?» » «Есть, есть, не беспокойся». «Ну ладно». Тогда мой приятель достает из кармана киевскую брошюру, неторопливо открывает ее на первой странице и пускает по кругу, который уже успел собраться вокруг спорящих. Самая первая «приказка» выглядела так (передаю ее в русской транскрипции): «Наш народ туды иде, куды партия веде». Весело было всем, кроме фольклориста, с достоинством, но явно безо всякого удовольствия расставшегося с последним червонцем.

Есть, есть что вспомнить про дружбу.

Это было уже давно, когда и в ГОЛОВУ Никому не могло прийти, что в исторически обозримом будущем народы, додружившисьтаки до первой кровянки, решат разойтись по углам, откуда и дружить как-то сподручнее. ■ Во всем своем блеске, словно боГИНЯ ИЗ ГОЛОвы Зевса, петербургская культура, к началу XX века претендовавшая на равновеликость культуре западных метрополий. Речь шла, правда, по преимуществу о литературе и концертном исполнительстве, изобиловавшем и тогда звездами первой величины. Русская музыка, которая к тому времени хотя и шагнула от Бортнянского аж до самой луны, для просвещенного человечества по-прежнему была вещью в себе. Исключение составлял французский музыкальный импрессионизм, по достоинству оценивший достижения петербургской школы, точнее, композиторов «Могучей кучки». Однако подлинный прорыв русского искусства, признание его всемирного значения связаны с именем Дягилева. Это Феерия, первоначально именуемая «Русскими сезонами», озвучена была Стравинским. Рискну предположить, что без «Жар-птицы», без «Петрушки», без «Весны священной» дягилевские балеты даже при всей их «мирискуснической» красе остались бы в нашей памяти чем-то вроде Жозефины Бейкер, экзотической негритянки с ее банановыми танцами. По самим названиям ― « «Жарптица», «Петрушка», «Весна священная», « «Байка про лису», «Свадебка»> видно, что музыкальные образы у Стравинского имеют ярко национальную окраску. Но это не национальная музыка, какой ее знал ХІХ век, творивший в шовинистическом угаре и в ЭТОМ смысле подготовивший катастрофу ХХ века, это эмансипация национального в общечеловеческом, куда Стравинский, собственно, и эмигрирует. Он попадает в некий Ноев ковчег мировой культуры со своим скарбом еще до трагедии 17-го года. Привычное отождествление музыки с Германией (чему предшествовало отождествление ее с Италией) тотально себя изжило, немецкий романтизм, воспалившийся донельзя, до экспрессионизма, нуждается все больше и больше в литературном компосте, а подчас и социальном. В палаццо европейской цивилизации, что взорвется в 14-м году, к тому времени окончательно прогнили несущие конструкции, каковыми по праву считалась немецкая музыка. Покойный Густав Малер - ее лебединая песнь. Шенберг, Веберн, Берг — при всем чарующем лиризме последнего — уже, можно сказать, ее посмертное существование. Стравинский, с одной стороны, был тем, кто не дал погибнуть музыкальной формуле России, вывезя ее на Запад, с другой стороны, во всеоружии этой формулы сумел стать западноевропейским композитором номер один, продолжая быть при этом композитором русским. Великий раскол на Рим и Константинополь полностью преодолен им, выпорхнувшим из своего российского кокона подобно набоковской бабочке.

В том, что ХХ век век русской музыки, как XIX век был веком русского романа, трудно усомниться. Но если музыка Шостаковича, при всей гениальности, попадает в Россию в пресловутом пломбированном вагоне утверждаясь в качестве советской музыки; если в Прокофьеве при всех его красотах соединена фальшь брюсовского символизма с пошлой сталинской позолотой, то Стравинский — это ослепительная ясность музыкальной мысли, не захватанной жирными пальцами никаких идеологий, не нуждающейся ни в каких словесных подпорках. Высокий классицизм, который Стравинский противопоставил беллетризации музыкального сознания, по своим последствиям, вероятно, нами еще не в полной мере оценен. На стыке ХІХ и XX веков музыка уверенно глядела в будущее, ныне же, в следующем временном пограничье, лежит в коме. Исцеление, коли оно суждено, возМОЖНО ЛИШшь на путях, определенных Стравинским, а именно: музыка по своей сущности неспособна что бы то ни было выражать: чувство, психологическое состояние и т.п.

только самое себя. Она единственная область, в которой человек реализует настоящее. По несовершенству нашей природы мы, жертвы текучести времени, обречены воспринимать его в категориях прошедшего и будущего. Феномен музыки нам дан для обретения времени — быть может, главной задачи, стоящей перед человечеством начиная с XX века. ■