Флай

Каждое поколение рождает язык и в награду получает от предыдущего поколения брань на ворот: «Разве это язык?! Это жаргон, это какой-то сумасшедший сленг». Новые слова, как морщины, замечаются как-то вдруг и вызывают у добрых людей смех, у злых Ярость.

Хорошо и просто высмеивать жаргон, когда он заслуживает название жаргона - то есть настолько напичкан иностранными словами, что уже и на русский язык не похож. Резкому наплыву иностранщины русский язык подвергался по крайней мере трижды: сперва татарские слова, потом французские (отсюда и французское «жаргон»), потом английские (отсюда и «сленг»). Агрессия иностранных слов неумолима, да и агрессией она может показаться лишь очень равнодушному к содержанию слов человеку. Так, лишь очень равнодушный к истине человек способен избирательно сердиться только на иностранных проповедников. Стоит ли сердиться на иностранное словцо, коли оно лучше передает суть дела, а ведь сердятся, и через тысячу лет будут сердиться.

Некоторым утешением может служить наблюдение за тем, с какой силой русский язык перемалывает иностранные слова. Так, наши компьютерщики, не сдавшиеся перед ордой хлынувших английских слов, обрусили что могли: английское мэйл (посылать) переделали в мыло, и теперь когда по электронной почте что-то посылают, то говорят мылить. Что связалось с уже бывшим в русском языке выражением намылиться куда-нибудь. Программу верстки пейджмейкер назвали пижамкером, что подчеркивает ее удобство и одновременно ставит в один ряд с комическими квазиеврейскими фамилиями из романов Ильфа и Петрова. Лазерный принтер превратился, натурально, в лазаря.

Некоторые термины не то что переведены - переплюнуты. Программист, пишущий программы на электронном языке Паскаль, пасквилянт, на языке Си насильник. Поистине шедевром следует признать найденный в русском языке эквивалент для обозначения дискеты блин. Учитывая проблемы с дискетами и современные дополнительные значения невинного когда-то слова, находка поистине гениальна.

Однако злость и изумление от столкновения с иноязычным жаргоном несравнимо слабее злости и изумления при виде того, как родной язык превращается в нечто новое. Крыша поехала, я торчу, он на меня наехал кажутся ужасным безобразием. Но это именно образы, и вполне соответствующие духу русского языка.

Даже не читавшие Библию люди знают первый стих ее первого псалма: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых». Сергей Аверинцев недавно откомментировал этот псалом с литературной точки зрения: это стихотворение (а псалом прежде всего стихотворение), оказывается, превращает все человеческие движения в символы нравственного поведения. Праведник не только «не ходит на совет нечестивых», он еще и «не стоит на пути грешных» и «не сидит в собрании развратителей». Поэт словно уминает образ: грешник ходит, стоит, сидит, наконец. А что же праведник? «Он как дерево, посаженное при потоках», — и этому образу плотно укорененного дерева противостоит грешник, который «как прах, возметаемый ветром». В общем, хороший человек - устойчивый человек, а плохой человек пыль, набивающаяся тебе в глаза и в рот.

Эта поэтическая находка трехтысячелетней давности была в свое время сделана и русским человеком. Плохой человек, грабитель налетчик, он налетает, словно смерч. Хороший, надежный человек - непреклонный, непоколебимый.

Ядро современного жаргона состоит из слов, выражающих совершенно то же поэтическое восприятие мира, что и у псалмопевца царя Давида, что и у далеких наших предков. У всякого греха есть как бы два полюса: грех, который извращает добродетель, карикатурно преувеличивая ее, и грех, который не долетает до добродетели по причине душевной вялости. Перелет и недолет - вот что противостоит золотой середине. Сегодня это выражается очень просто: перелет - наезд, недолет - тормоз. Фарисей, превращающий мораль в дубинку, наезжает, мытарь, не желающий следовать хотя бы минимуму моральных норм, тормозит. Скажешь: он на меня наехал и все понятно и универсально наехать может и православный ханжа, и агностик, и родная мать. Различия, с лингвистической точки зрения, совершенно никакого, и кто сердится на слово наехал, тот тормоз, пытается затормозить естественное движение языка. Хуже наезда и торможения может быть только кидание. Кинуть кого-то означает обмануть, предать кого-то (ибо всякий обман есть предательство). Только мы в слове предать уже не чувствуем первоначального энергичного образа: передать из рук в руки, и вот, чтобы вернуть ощущение метафоры, появляется слово кинуть бросить от себя. Слово кинуть еще и тем удачнее, что предать подразумевает когото, кому предают, а кинуть можно просто в никуда.

Добродетельное, желательное, восторженное состояние души современный жаргон выражает с поразительной силой. Я торчу! У кого-то это слово вызывает хихиканье, словно у пятиклассников слово «пестик», а нормальный человек, разумеется, видит, что речь идет о том же самом состоянии праведности, о котором псалмопевец сказал: как дерево. Дерево тоже ведь торчит, и еще как торчит.

Идею же всякой аскетики о том, что плохо не движение само по себе, а движение неумеренное слишком быстрое или слишком вялое, - жаргон передает россыпью слов, обозначающих желательный темп жизни. Я тащусь (нахожусь в идеальном состоянии) – то есть не наезжаю и не торможу, двигаюсь размеренно. В сущности, тащусь означает просто двигаюсь и близко не к потаскухе, как можно было бы подумать (та таскается, а не тащится). Тащиться ближе к подвижничеству спокойному продвижению к намеченной цели. Необходимость в перерыве, которую когда-то окрестили словом отдых, сегодня заменили словом с той же приставкой и тем же смыслом: оттяжка. Новое слово изящнее, потому что содержит в себе намек на тетиву лука, которая оттягивается не для обломовского вечного упокоения, а для того чтобы затем послать стрелу в цель. А дивное слово западать, заменившее истрепанное до непонятности любить, разве не передает одновременно смирения (запавшая кнопка ниже обычной) и верности (запавшую кнопку уже не вытащишь) любви?

Разумеется, пока еще рано переводить первый псалом как: «Кайф человеку, который не наезжает, не тормозит и не кидает. Праведник торчит как дерево, он тащится, оттягивается и западает, а у грешника крыша летает «яко прах, его же возметает ветр от лица земли». Лет через пятьсот шестьсот, возможно, подобный перевод будет восприниматься естественно. И это тот редкий случай, когда мысль о том, что привызывает