Кокто

Какой нижегородец не любит земляков окажется равнодушным к: удушливому запаху вяленой рыбы, хрусту отрываемой воблиной головы, солененькому вкусу первого вырванного плавничка, спорам о методах снятия с воблы кожуры, чаду пузыря, поджариваемого на спичке? А сражения за икру (если она наличествует)? А лакомейшие ребрышки? А чешуя, которую потом неделями находишь по всей квартире? А руки, которые отмываются только порошком «Ариэль»? Где вобла, там и пиво. Без пива вобла не имеет самостоятельной гастрономической ценности; точно так же, как некогда селедка. Когда один булгаковский герой заявил за обедом, что не будет пить водку, его сотрапезник удивился: «А как же вы селедку будете кушать?» Когда я вижу граждан, всухомятку посасывающих части воблиного тела, то сразу же порываюсь сбегать им за пивом. Впрочем, быстро одумываюсь.

На самом деле, история воблы богата разными ее применениями. Ее брали в походы солдаты и В плавание моряки: ведь холодильников тогда не было. До революции среди саратовских мастеровых вобла с зеленым луком и постным маслом почиталась за самую лучшую закуску именно к водке. В годы гражданской войны большевицкие продовольственные пайки непременно содержали в себе либо воблину, либо селедину; из них варили супы и прочие пролетарские деликатесы. Поэт Владислав Ходасевич, не переносивший рыбы, в 1920 году обменял десять воблин на мешок махорки.

Но самое интригующее применение (и название) воблы обнаружил французский путешественНик и литератор прошлого века маркиз Астольф де Кюстин. Вот цитата из «нижегородской» главы его книги «Россия в 1839 году» (речь в ней идет о посещении Нижегородской ярмарки): «Меня провели по городку, отведенному единственно для сушеной и соленой рыбы, которую привозят с Каспийского моря, чтоб есть во время русских постов. Православные во множестве поглощают эти Морские мумии».