Дух и буквы

Воспоминания, собранные Александром Солженицыным и выпускаемые ныне издательством «Русский путь», заслуживали бы лучшей участи

Пятнадцать лет минуло с тех пор, как, принявшись за хроники новейшей российской истории, воззвал Александр Солженицын к современникам событий с просьбой писать и присылать ему свои воспоминания. С 1983-го в издательстве ҮМСА-РRЕЅЅ изредка выходили книжечки «Всероссийской мемуарной библиотеки». Вот уж два года как дело перенесено в Россию, для чего было создано при «Общественном фонде Александра Солженицына» специальное издательское АОЗТ. Для начала перепечатали старые «имковские» выпуски в серии «Наше недавнее», а с прошлого года стали появляться и новые.

Неторопливость здесь явно намеренная. Подобно затяжному возвращению в Россию самого писателя, постановка его издательского дела должна, видимо, подчеркнуть отсутствие оглядки на моду и суетную злобу дня. С прицелом на вечность издательство нарекли «Русский путь», дабы свернуть Россию с того пути, по какому двигалась она в последнее, как пишет Солженицын, «обвальное» семилетие: «Да, из коммунистического Вавилона еще б нам не надо было вытягивать ног! Но по-разному можно было ступать. Нам избрали путь — наихудший, извратительный, в самом себе злоносный». Мемуарная серия должна была способствовать «сохранению памяти о своем истинном прошлом, без чего нельзя восстановить самих себя духовно».

Хотя многие эмигранты «не находили в том цели, или времени для того И вообще ничего не записали, и умерли так», немало их отозвалось на призыв писателя, которому «удалось собрать несколько сот больших и малых рукописей». О составе этой коллекции ничего доподлинно не известно, но для печати были отобраны записки лиц незнаменитых, значительной исторической роли не игравших, а потому и не имевших надобности писать самооправдательные политико-публицистические эпистолы потомкам (вроде сочинений Керенского или Милюкова).

Воспоминания, включенные в серию «Наше недавнее», наполнены подробностями заурядного человеческого жития, а не высокомудрыми рассуждениями, в чем и заключается особая их прелесть. Изумительна дотошность, какой артиллерийский офицер Василий Клементьев рапортует в мельчайших деталях о копошении ничтожного антибольшевистского подполья в Москве 1918 - 1919 годов. Дворянин-помещик Николай ВолковМуромцев сперва увлеченно живописует быт богатого поместья, судьбу людей, лошадей, собак и построек, а потом малейшие извивы маршрутов своего кавалерийского полка в гражданскую. Антон Окнинский, служивший до революции в межевом управлении в Петербурге, а затем сбежавший от голодухи к тамбовским крестьянам, скрупулезно исчисляет достаток каждой крестьянской хаты и добычу продотрядских реквизиторов. Профессиональный счетовод - многолетний банковский служащий Владимир Аничков тщательно расписывает финансовую политику колчаковских властей и свои не вполне успешные попытки сохранить хотя бы часть нажитого капитала. Столь же детальны записки светской барышни Нины Кривошеиной, которой после безбедного житья в дореволюционном Питере с его буйными сезонами досталось стоять за стойкой «русского ресторана «Самарканд» в Париже 1920-х и вести нищенское полуголодное существование в послевоенном Ульяновске.

Постепенно, не проповедью, а живыми примерами, намечаются общие контуры «русского пути», каким он мыслится издателям. Становится понятно, что все тексты составляют единое полотно и представлены нам не в напоминание, не в науку, а именно как образец пути «к выходу из болезненного размыва нашей жизни».

Грубо говоря, «Наше недавнее» служит документальным приложением к «Красному колесу» и публицистике Александра Солженицына последних лет. Вновь перед нами идиллическая дореволюционная Россия, где, если верить Волкову-Муромцеву, помещики были в самых братских отношениях с мужиками, а рабочие (опять-таки, если верить Кривошеиной) - с работодателями. Общественный порядок покоится на сословном согласии и незыблемости сословных традиций. В фундаменте же этой благостыни лежит чистое неколебимое православие (все авторы — люди искренне верующие).

Но первенствующее сословие, разумеется, крестьянство — хранитель и опора святорусского строя. Понятно, почему в серию, вопреки данному зароку издавать воспоминания «никогда не напечатанные... либо напечатанные на иностранных языках», включены записки Окнинского (опубликованные по-русски в Риге в 1936 году и никем позднее не перепечатанные, надо полагать, в силу их чудовищной пошлости). Ведь они безудержный панегирик крестьянству. Редактором значится Наталья Дмитриевна Солженицына, но легко догадаться, что дело она ведет не без совета, а пожалуй, и пристального догляда мужа, снабдившего серию общим предисловием. Даже убранство переплетов выдержано в стиле солженицыновского полувоенного френча. (Между тем книжечка Мережковского того же изда тельства, к которой строгий историограф, видимо, не имел столь близкого касательства, оформлена весьма изящно.) От такого догляда дело выиграло мало. Солженицын прежде всего художник. Он и в мемуарах ищет художественную правду, и достоверность их готов оценивать по «беспритязательности и честности воспоминателей, простоте их речи».

И благодарный читатель, как надеется Солженицын, «простит мемуаристам безыскусность языка, несовершенство композиции, весьма разную степень подробности или общности в отрезках времени, при смене тем, даже разрывы повествования».

Сложнее будет ему смириться с издательским пренебрежением элементарными правилами. Солженицын не историк, даже, пожалуй, антиисторичен. Для писателя это вовсе не изъян. Но раз он вступил на чужое и давно обрабатываемое поле взялся за издание исторических памятников, то подлежит суду по законам, между историками давно принятым за норму.

Небрежность и вольность публикаторов сильно снижают ценность замечательных мемуарных текстов и даже обедняют смыслом все предприятие.

Указателей не имеется, даже примитивного именного, не говоря уже о прочих. Между тем едва ли не наиболее светлую часть юношеских воспоминаний Кривошеиной составляет описание ее романа с молодым Сергеем Прокофьевым; Клементьев сообщает нетривиальные подробности о Борисе Савинкове, с которым много общался, а Аничков о деятелях последнего белого правительства во Владивостоке. Да только найти нужное место будет непросто.

Да что там указатели! Бог с ними, с указателями. Но уж предисловие-то дайте! Надо же знать, что за человек пишет. Это, конечно, выясняется по мере чтения самих записок, хотя и не всегда, и уж всегда не вполне. Да и почему читатель должен получать информацию о мемуаристе от него самого. Ведь не зря в старину в хорошем обществе полагалось до начала беседы быть представленным собеседнику кем-то третьим и обоюдно знакомым. Читать мемуары лица, о коем нет никаких сведений, все равно что беседовать в трамвае со случайным попутчиком, притертым толпой под самый ваш нос. Вежливость велит слушать, но насколько и чему можно верить непонятно. В выпусках «Нашего недавнего» предисловий нет и помину, а потому для полноценного включения этих текстов в читательский оборот кому-то предстоит доделать работу, которой не утрудили себя редакторы «Русского пути».

А многое и переделать. В конце концов отсутствие предисловий и комментариев - полбеды, был бы точно переданный текст. Но и с этим дело обстоит неблагополучно. Только дочитав до конца нудные отчеты Клементьева о затяжной агонии «Союза защиты родины и свободы», заканчивающиеся описанием его ухода в белую Польшу, из крошечного редакционного вреза читатель узнает, что бравый артиллерист вскоре сделался редактором русской варшавской газеты, и этой эпохе посвящены следующие части воспоминаний, в издании по неведомым причинам опущенные.

Публикация записок Аничкова прямо начинается фразой: «Пока мы вели переговоры с губернатором, вести о происходящих в Петрограде событиях облетели весь город». Очевидно, что не существует человека, который способен так начать мемуары. Это ведь почти «Все смешалось в доме Облонских», или «По утрам он поет в клозете» но то романы, совсем другой жанр. Зачин аничковских записок отрезан варварски и даже отточием не обозначен. Брошено небрежно на обороте титула, мол, «печатается с сокращениями».

Нетрудно догадаться, что и остальные тексты подверглись усекновению. Причем во многих случаях понять причины сокращений, обозначенных отточиями, затруднительно. Сравнив мемуары Антона Окнинского с рижским изданием, служившим «Русскому пути» оригиналом, обнаруживаем, что выбрасываются в основном второстепенные подробности (вроде анекдота о неподкупном кондукторе, из вредности отказавшемся взять деньги за билет прямо в вагоне), которые в других книжечках серии благополучно уцелели. В тексте Нины Кривошеиной, например, оставлен пространный рассказ об «операции «Трест», сведения о которой она, по собственному ее признанию, почерпнула из статьи в советском историческом журнале 1957 года. С другой стороны, выброшены две страницы наблюдений Окнинского о железнодорожных грабежах 1918 года, в том числе весьма важное - грабители свирепствовали и в местностях, вовсе не тронутых Гражданской войной. Впрочем, после двадцатой страницы отточия исчезают. Подозреваем, что только отточия но не сокращения.

Если бы подобным образом издавал мемуары никому не ведомый «Мультибук Лимитед», можно было бы решить, что припозднившиеся халтурщики норовят сыграть на устойчивом интересе публики к пon-fiction. Но тут, кажется, причина другая. Сдается, что такое отношение издателей к своему продукту, а тем самым и к нам с вами, коренится не в отсутствии издательской культуры, а, напротив, в стойкой приязни к культуре определенного типа. А именно — приснопамятному самиздату. Между тем незабвенный самиздат, наряду с бесчисленными достоинствами, имел и важный недостаток он приучал относиться с доверием ко всему, что исходило из этого авторитетного источника. В семидесятые, помнится, рассказывали анекдот о полковнике КГБ, который просил «отксерить» для сына учебник химии, «а то малец, кроме самиздата, ничего не читает».

Дивно, но «Русский путь» собирается нас духовно «обновить» и, в частности, убедить в адекватности представленной модели «исторического прошлого», упирая на авторитет публикатора. Смеем надеяться, что эпоха безграничной веры любым вождям миновала безвозвратно.