Спросите наши души

Для чиновников и военных сохранение лица оказалось важнее, чем борьба за жизни моряков

Все свелось к двум словам «может быть». Они назойливо свербят в мозгу. От них никак не удается отделаться, да и не хочется. Может быть, стук изнутри прекратился, потому что моряки экономят воздух и силы. Может быть, спасатели успеют, и кого-то удастся откачать. Может быть...

Не хочется верить, что погибли все. Хочется верить, что не бывает отчаянных ситуаций, а бывают отчаявшиеся люди. Потому что агония «Курска» стала осязаемой. Мороз бежит по коже, стоит лишь подумать о последних часах тех, кто выжил при аварии и ждал помощи, задыхаясь в темноте и тишине.

На стометровой глубине остались живые люди. И они должны быть спасены. Любой ценой. Общество — российское и не только среагировало на трагедию, разыгравшуюся в Баренцевом море, точно так же, как на чернобыльскую аварию или на землетрясение в Армении.

Забытое ощущение полного единения. Разговоры незнакомых людей вполголоса в метро и троллейбусах, отчаянные звонки на радио с отчаянными проектами спасения моряков, заключенных в титановую тюрьму, звонки друзей изза границы: «Ну что? Как там?» И судорожное вглядывание в каждую новую телекартинку, боязнь пропустить новое сообщение ведущих, связанное с подлодкой. Впрочем, других новостей на телеэкране почти нет.

И полное отчуждение от этого народа власти, ее бездушие на всех этажах и на всех широтах от курортного Сочи до чиновной Москвы, от штаба ВМФ до провинциального Североморска. Когда несмотря на все приличествующие случаю слова и заверения мы ощущаем черствость особенно чудовищную на фоне картин происходящего внутри лодки, которые рисует воображение, а также безразличие и холод, исходящие от официальных лиц. Холодок страха. Каждый чиновник и пресс-секретарь ВМФ Игорь Дыгало, основной тактической задачей которого было одно ничего не сказать конкретного и ничего не прояснить; и адмирал Куроедов, с самого начала поставивший крест на своих моряках, но приличия ради все отодвигавший дату, когда, по его мнению, закончится кислород на лодке; и вицепремьер Илья Клебанов, который совещание с академиками в солнечном Дагомысе счел более важным делом, нежели непосредственное руководство спасательной операцией на севере, каждый чиновник, как бы он ни действовал, что бы ни говорил, в голове своей проворачивал только одну мысль: «Что будет со мной потом, когда все кончится?». Потому они врали, путались в показаниях, но не краснели.

Начальственный кортеж красиво и четко промчался в прошлый четверг по улицам Североморска. Мощные бронированные машины свезли чиновников на совещание. Совещание, запоздавшее не на четыре дня на всю жизнь.

Так бы красиво и четко организовать спасение, как проезд кортежа. Но собравшимся мешал страх. Страх потерять свое кресло, свои погоны. И потому обсуждали не спасение людей, а причи ны аварии: лодка столкнулась с посторонним предметом или взорвалась изнутри. Честь мундира военных и граж данских оказалась дороже, чем жизни 118 подводников.

А президент? Кого он боялся? Какого начальства? Ведь ему вовсе не нужно думать о том, что будет после. Он-то может поступать так, как велят сердце, совесть и честь. Или он считает, что не надо мешать спасателям, что лишний начальНИК помеха? Или решил, что его появЛение на публике посеет ненужную панику? Или он действительно верил в то, что у военных все под контролем и они не нуждаются в западной помощи? Самое страшное предположение, что он, как и все мы, просто не знал, что делать, а потому выжидал.

«Первым моим желанием было вылететь на место затопления атомной подводной лодки, — заявил Владимир Путин журналистам лишь в пятницу. Но я удержался и думаю, что поступил правильно».

Но есть факт: Путин отправился отдыхать в Сочи, наверняка уже зная о случившемся. Он продолжал там оставаться даже после того, как информация об аварии стала достоянием общественности. Он подписывал разные важные государственные бумаги, встречался с коллегами и подчиненными и рассекал Черное море на скутере. Он демонстративно всю неделю занимался проблемами науки и подготовкой к саммиту СНГ, как будто не было и нет задач важнее и дел насущней (спасибо, что встречу глав Содружества сократили хотя бы на культурно-развлекательную программу). Только после этого прези дент засобирался в Москву.

Пожалуй, Путин был прав, когда удержался от броска на север. Президенту вовсе не нужно было десантироваться на палубу крейсера «Петр Великий», а потом напряженно всматриваться в бездну перед телекамерой РТР (государственное телевидение оказа лось единственным средством информации, допущенным в эпицентр спасательных работ; две сотни журналистов, примчавшихся в Мурманск, были лишены почти всякой информации и даже возможности попасть в собственно Североморск).

Но что ему стоило обратиться к нации не на ходу, с улыбающейся свитой на заднем плане, и не через четыре дня после аварии, а сразу. И вместо нев нятицы о «критическом» положении (потом каждый чиновник счел нужным повторить это слово) и о том, что делается все необходимое, сказать проникновенные слова не только нам, но и в первую очередь несчастным родственникам заживо погребенных.

Что стоило сразу же вернуться в Кремль? Шредеру тоже, наверное, было не с руки возвращаться с Майорки на молебен по погибшим в «Конкорде» соотечественникам.

Что стоило позвонить всем государственным мужам, столь очарованным русским президентом на Окинаве? И сделать это сразу, а не на четвертые сутки трагедии, когда российский президент разрешил-таки военным принять западную помощь.

И продемонстрировать всем, что для страны главное - люди, переставшие наконец быть «человеческим фактором», и Мы море вычерпаем, до самого ила, потратим весь военный бюджет следующего года на то, чтобы спасти хотя бы единственного выжившего. Но Путин ничего этого не сделал. Для него люди на третьем месте.

«Первым моим вопросом был как обстоит ситуация с ядерной энергети кой», - пересказал Владимир Путин журналистам в прошлую пятницу свой разговор с министром обороны Сергеевым. Следующий вопрос, по словам президента, касался шансов на спасение боевой техники. Потом - об экипаже.

Увы, все по-советски. Как и раньше, до последнего пытаемся скрыть все, что можно скрыть. Словно на недавней встрече в Кремле Михаил Горбачев поделился с президентом опытом проведения первомайских демонстраций в Киеве, обдуваемых свежим чернобыльским ветерком...