Минут пять мы петляли между палаток, пока не вышли на небольшой пустырь на окраине городка. «Вот тут, на развилке, они и стоят по утрам. Самое удобное место - и наш поселок под боком, и до вагонов, где тоже беженцы живут, рукой подать. Рынок фактически устроили. Только цены у всех одинаковые и торговаться с ними бесполезно («дорожка» 50 рублей, Руслан поднес руку к лицу и показал, как наркоманы втягивают носом порошок), и ведь какие сволочи - еще месяц назад таились, между палаток шныряли, а теперь стоят, как сигаретами торгуют». Руслан горячится и временами переходит на крик. Я трогаю его за руку и указываю на десятки наблюдающих за нами людей. «Да плевать мне, я никого не боюсь, отмахивается он. Мы организовали штаб по борьбе с наркотиками и будем действовать своими методами троих распространителей уже избили. Еще раз появятся - вообще убьем. Ты ж пойми, это лагерь беженцев. Работы нет, делать людям нечего, а тут наркотик».
Руслан Магомедов в лагерь вынужден ных переселенцев «Спутник» приехал месяц назад, когда узнал, что здесь живет его многодетная сестра, потерявшая мужа еще в прошлую войну. Сам Руслан давно работает на Украине. «Я думал, на несколько дней, а вышло вон как. Уже и деньги почти кончились. Шесть тысяч с со бой взял. А Зуру не могу отсюда вывезти некуда. Но скоро все равно придется на Украину ехать за деньгами». О себе Руслан долго говорить не хочет. Ему важно, чтобы журналист из Москвы проникся бедами лагеря, поэтому очень скоро он опять заговаривает о торговцах наркотиками. «Когда они здесь кучкуются, напасть на них нельзя их ведь, наркодельцов этих, до двадцати человек за раз бывает. Мы их по одному в овражках вылавливаем. Нас-то пока не так много - боятся люди. Я поначалу тоже сам в это дело соваться не хотел пошел к милиционерам (милицейская палатка стоит на центральной площади лагеря. — «Итоги»). Взял одного за рукав, говорю: слушай, пойдем я тебе покажу, где наркотики продают. А он мне: в какой палатке? Я говорю: почему в палатке? Вон прямо за поселком стоят на дороге к вагонам. А он: это не моя территория, моя территория - только лагерь».
Милиционеры (ежедневно дежурят три человека участковый и два сотруд ника РОВД) побеседовать согласились охотно. Старший лейтенант Магомед Мякиев пригласил в палатку и в течение десяти минут рассказывал о том, что ситуация в лагере находится под полнейшим контролем милиции, что серьезных правонарушений не бывает, а если мальчишки и подерутся, то старшие их сами растаскивают, что воровства и пьянства практически нет, по крайней мере заявлений никто не подавал. С местным населением у беженцев взаимоотношения нормальные, а боевики за этот год ни ра зу не приходили. На мой осторожный во прос по поводу наркотиков милиционер замахал руками и сказал, что наркоманы, конечно, есть, а вот наркотиков нет, потому что взяться им тут неоткуда - везде посты. «А тот, кто вам про наркотики напел, просто нагнетает обстановку».
Забегая вперед, скажу, что когда мы уж совсем было собрались уезжать, одна из женщин отвела меня в сторону и чуть не плача прошептала: «Вы каким-нибудь там начальникам скажите, чтоб сюда наркотики не разрешали возить. У нас их в селе сроду никто не пробовал, а тут сын начал нюхать. Кто знает, сколько мы здесь проживем - не отучишь же потом».
Невозвращенцы
«Спутник» расположен на самой границе Чечни и Ингушетии. Из лагеря видна окраина чеченского городка Серноводск. Прошлой осенью эмчеэсовцы установили здесь несколько сотен палаток. Сегодня в них живут около 10 тысяч беженцев со всей Чечни. Их численность колеблется от ситуации в самой воюющей республике. Обещали боевики перед годовщиной взятия Грозного (6 августа) активизировать свои действия - в лагере пополне ние: испугавшись новых терактов, артобстрелов и бомбежек, в лагерь пришли несколько сотен человек. Когда страсти вокруг даты улеглись, они вернулись обратно в Чечню. «Хорошо, когда есть, где жить, - говорит одна из женщин (мы стоим на центральной площади лагеря возле пункта раздачи горячей пищи), - можно туда-сюда ездить, а у меня дом разру шен». «А у меня хоть и цел, — вступает ее соседка по очереди, — а я дома жить все равно боюсь за мальчиков боюсь. Мы хотели еще в марте сюда уехать, я сама из-под Урус-Мартана, а тут, как назло, мой младший ему 15 лет упал с крыльца и ударился о камень. Прямо плечом. Синяк получился. А с таким синяком через блокпосты идти - наверняка убьют.И дома оставаться страшно - вдруг «за чистка». Пришлось сына на месяц в горы отправить там родители мужа живут. Поэтому только в начале мая сюда добрались». Рядом стоящая женщина вдруг что-то резко говорит моей собеседнице по-чеченски. Та на секунду замолкает и отвечает ей по-русски: «Зачем обо всех людях плохо думать».
Лучше всех в лагере живут те, кому удалось через границу провезти собственные грузовики. Для них работа всегда находится. Остальным сложнее. Целенаправленно трудоустройством беженцев никто не занимается, поэтому каждый ищет заработки на свой страх и риск. Находят единицы. Одна из женщин хвастается тем, что нашла в Слепцовской (близлежащем ингушском селе) работу штукатура. Платят по 15 рублей за квадратный метр. (Как мне потом рассказали, ингушские штукатуры берут в три раза больше.) Но и ей все завидуют. «Мне очень нужны были деньги, - почти оправдывается женщина, - на лекарства — у меня муж болеет». Медпункт в лагере есть, а лекарств почти нет. Поэтому покупать медикаменты приходится в слепцовской аптеке.
На сегодняшний день в Ингушетии официально зарегистрировано около 140 тыс. беженцев. По словам руководителя местного МЧС Валерия Куксы, на зиму он сможет разместить не более 25 тыс. человек. «К сожалению, в вагонах уже зимовать будет нельзя, рассказывает министр, на них и прошлой осенью страшно было смотреть, сейчас они и вовсе обветшали. Ситуация усугубляется тем, что временных переселенцев из Чечни стали выдавливать из частного сектора, а ведь в нем живет большинство прибыв ших в Ингушетию». Причина того, что местные жители (не родственники, разумеется) перестали пускать беженцев на постой, простая – миграционная служба Ингушетии ни копейки не заплатила домовладельцам, приютившим беженцев. Хотя должна была. (В день на проживание одного человека выделяется до 20 рублей. И юридическим лицам деньги перечисля ются исправно.) Уже в течение многих месяцев ингуши, у которых живут беженцы,
безрезультатно обивают пороги миграционной службы. И если в первое время им хотя бы обещали деньги, то теперь и обещать перестали. Кукса такое положение вещей объясняет только хроническим недофинансированием. «Сейчас много разговоров ходит о том, что Ингушетии выгодны беженцы. Мол, республика живет на деньги, которые поступают из федерального бюджета на их содержание. Так вот, за все это время (то есть практически за год) мы получили порядка 400 млн. рублей. Посчитайте, сколько нам недодали. (Если учесть, что в Ингушетии зарегистрировано 140 тыс. беженцев, а на содержание каждого уходит 35 рублей в день 15 на питание и 20 на жилье, - то получается, что в день должно расходоваться около 5 млн. рублей. – «Итоги».) Да если бы не гуманитарные организации, здесь бы давно голод был больше двух третей всего продовольствия поступает в виде гуманитарной помощи».
Уже несколько недель, как в администрации главы Чечни Ахмада Кадырова созрел план по переселению чеченских беженцев обратно на родную землю. Был назван даже срок — к октября. «Вряд ли это осуществимо, прокомментировал план Валерий Кукса, — они не захотят ехать». Беженцы действительно не хотят сейчас возвращаться в Чечню, иначе давно бы уехали - насильно их в Ингушетии никто не держит. На мой прямой вопрос, заданный по этому поводу беженцам из лагеря «Спутник», ответ был один: «Мы боимся».
Однако в Ингушетии сегодня прожи вают несколько десятков тысяч беженцев, которые и рады бы вернуться В СВОИ родные места, только их туда не пускают. И беженцы эти не чеченцы, а ингуши.
Возвращенцы
Лагерь возле поселка «Майский» и лагерем не назовешь огородики, скотина во дворах, кухни дымят. Но если приглядеться повнимательней, сразу замечаешь, что дома эти вовсе не дома, а вагончики. Просто за долгие годы они обросли пристройками, крылечками и загонами для скота. Здесь живет около 200 ингушских семей из Пригородного района Северной Осетии.По разным данным, в результате осетино-ингушского конфликта, разгоревшегося осенью 1992 года, Северную Осетию покинули от 60 до 70 тысяч ингушей. Примерно половина из них за эти годы разъехалась по стране, остальные живут в Ингушетии.
После начала второй чеченской войны, когда новая мощная волна чеченских беженцев хлынула в Ингушетию, об этих людях подзабыли. Между тем в «Майском» фактически те же самые проблемы, что и в «Спутнике», безработица, нехватка продовольствия и медикаментов, туманные перспективы на будущее. Только в отличие от «Спутника» горячую пищу здесь ежедневно никто не выдает, а гуманитарную помощь привозят не чаще чем раз в месяц. «Я, конечно, понимаю, что сейчас очень остро стоит проблема чеченских беженцев, — говорит кандидат в депутаты Госдумы от Ингушетии Ваха Евлоев, — но что же теперь делать ингушским? Они в чем виноваты? Ведь в Северной Осетии сейчас нет никакой войны. Почему же они не могут вернуться домой? Неужели за 8 лет нельзя было в рамках одного государства решить эту проблему?» Тут необходимо уточнение. Не могут вернуться в родные дома (вернее, на места, где когда-то стояли родные дома, подавляющее большинство строений, принадлежащих ингушам, в 1992 году было разрушено и сожжено Российской армией и осетинскими боевиками) только те люди, которые проживали в селах вместе с осетинами - бывшие соседи отказываются пускать их назад. Вражда не утихла. Уже несколько лет совместная осетино-ингушская комиссия при посредничестве представительства президента в Северной Осетии (а именно этот федеральный орган занимается проблемой вынужденных переселенцев из Пригородного района) периодически принимает постановления о возвращении беженцев на такую-то улицу такого-то села. «К сожалению, эти решения часто остаются на бумаге, — говорит начальник управления по работе с вынужденными переселенцами представительства президента Виталий Смирнов. Характерный случай произошел в селе Ир. Местные осетины наотрез отказались пускать ингушей. Разумеется, бессмысленно напоминать им о законах РФ и даже о решениях комиссии, в которую входят их же осетинские представители. Все бесполезно. Пришлось приезжать с взводом омоновцев, чтобы хотя бы установить в селе постоянный милицейский пост, на котобы ром дежурили не местные милиционеры, а сотрудники мобильного отряда МВД России. Так что вы думаете - больше сотни женщин перегородили нам дорогу. Мы развернулись и уехали обратно Во Владикавказ».
Между тем в Пригородном районе есть села, в которые жители начали возвращаться чуть не с зимы 1993 года, то есть спустя всего несколько месяцев после кровавого конфликта. Но это вовсе не означает, что жизнь у них там за эти годы наладилась.
Семья Яндиевых вернулась в Дачное еще 7 лет назад. Однако компенсацию за разрушенный дом получили только в прошлом году. (До 1998 года ни один беженец из зоны осетино-ингушского конфликта не получил ни копейки из федерального бюджета за потерю жилья и имущества.) Строительство они еще не закончили. «Кобеженнечно, здесь лучше, чем в лагере цев, - говорит старшая из сестер Яндиевых - Лемка, только все равно мы живем, как в резервации. Во Владикавказ на базар ездить страшно, работы здесь для нас нет, осетинская милиция проходу не дает - говорят, идите в свою Ингушетию. Тех денег, что мы за дом получили, еле на фундамент и хватило». Примерно такую же историю вам расскажут сегодня в любом ингушском доме Пригородного района.
За время отсутствия законных хозяев осетины отстраиваться на ингушских пепелищах не стали, а вот брошенные муниципальные квартиры не пустовали в них, как правило, селились беженцы из Южной Осетии.
Уже сегодня на территории Ингушетии вынужденных переселенцев больше, чем постоянных жителей. «Это совершенно ненормальная ситуация для республики, говорит Ваха Евлоев. - Для вайнаха свой дом, где рождаются дети и умирают родители, - святыня. Он себе во всем полжизни будет отказывать, а дом построит».