Они

Откуда в Петербурге два собачьих Панаса Грицко, словно вышедшие из «Вечеров на хуторе близ Диканьки», — объяснить невозможно. На каких таких собак они ставят капканы у самого Исаакиевского собора и почему туда попадается неприкаянный призрак Башмачкина, срывавший с запоздалых прохожих шинели, - тоже непонятно, да на самом деле и не имеет значения. Сюжет у спектакля такой: собачники, словно два клоуна - маленький энергичный толстяк и заторможенная жердь с усами, болтающимися на резинке, как стрелки часов, — объясняют суду, почему они упустили призрака, а заодно рассказывают его историю.

То, как два молодых актера обошлись в своем спектакле с Гоголем, ни на что не похоже. Это, конечно, не инсценировка. Это совершенно самостоятельное произведение, как если бы ребенок пересказывал понравившееся ему стихотворение своими словами, с отступлениями, комментариями и живыми картинами, потому что «так лучше».

Актеры играют этот спектакль на разных языках, в каждой стране на своем: на болгарском, английском, французском, немецком, испанском, греческом. У нас на русском. Настоящие бродячие комедианты. Оформление можно унести в рюкзаке - маленький каркас-клетка да несколько палочек и тряпок.

Вот рождение Акакия: у актеров в руках появляется что-то похожее на большую бугристую картофелину - голова, клетка становится кроваткой, а путаница привязанных к прутьям ремней телом. Маленький Башмачкин смеется, агукает, пытается вылезти, но, как ни рвется, ни плачет, ры призывают человечество обратиться к своей «животной душе», отказаться от роли царя природы и не подвергать дискриминации другие биологические виды. Кулик, представляя животный выбраться не может привязан. Потом кроватка превращается в его старую шинель, продуваемую насквозь.

Вдруг именно у южан-болгар стало понятно, что эта история берет начало не в постыдной бедности, не в кротком восторге тихого Башмачкина перед шинелью с куньим воротником, а в петербургском Морозе. Гоголь-то сам был южанином, Бог знает, как он переносил эти промозглые, ледяные ветры. Плохо одетый Башмачкин на морозе буквально стекленеет: только что его тело было тряпочкой, а теперь он падает со стуком, как палка. Тут ему действительно смерть.

Мятая картофелина-голова кажется очень знакомой: надутые младенческие щеки, нос пуговкой — это вылитый Акакий Акакиевич, трогательный и беззащитный, из так и не законченной «Шинели» Норштейна. Говорят, создатели спектакля видели материалы к мультфильму. И все же болгарский Акакий - другой. Когда он пучок палочек и ремешков - пишет букву ногой рукой-пером, он сам вдруг перекручивается, изгибается и становится этой буквой. А за каждой буквой свой смысл. И Акакий - то важный, горделивый, то влюбленный и галантный... То, рисуя «М», думает о маме, на Мгновение превращается в нее, качает ребенка, но вдруг вспоминает, что «М» — это еще и ужасающий, нестерпимый Мороз.

Невозможно описать, как актеры все это делают, из ничего создавая богатство, многомерность и глубину. Словно в детской игре, где вещь значит неизмеримо больше, чем кажется на первый взгляд, где она богата смыслом, только когда используется не по назначению.

Шинель буквально строят вокруг Акакия, щели каркаса заделывают кусками ткани. Башмачкин становится таким торжественным, и картофелина над домом-шинелью кажется счастливой. Вдруг петли ремней, что когда-то связывали младенца Акакия, разворачиваются, словно крылья, и вот он уже летит. А потом ремни натягивают, как вожжи, и перед нами «птица-тройка» и «какой русский не любит быстрой езды». Ейбогу, не представляю, как они играют «Шинель» не на русском.

А когда умирает Акакий, раздетый на морозе, та же клеткашинель становится ему гробом.

Говорят, этот спектакль стал сенсацией прошлогоднего Эдинбургского фестиваля. Солидные критики дали ему самую высокую оценку - пять звезд. О том, что он приехал в Москву, в Театр имени Моссовета, мало кто знал, одно представление даже пришлось отменить - народу не было. Следующая постановка театра «Кредо» - «Фауст» Гете. Дина Годер