Бурхан поможет

Языческое мировоззрение плохо сочетается с рыночной экономикой

Нигде до сих пор не встречала такого настороженного к себе отношения. За годы командировок привыкла: в любом российском селе, будь то в Сибири, на Кавказе, в Центральной России, стоит подойти к группке беседующих женщин или мужчин и представиться мол, из Москвы, журналистка, хочу про вас написать, как тебя обступят и тотчас начнут взахлеб рассказывать про свои беды, про плохое начальство, соседей-инородцев и, конечно, врунов-журналистов. В Бурятии Ничего похожего. В здешних деревнях не встретишь такого, чтобы люди, сойдясь на улице, просто так беседовали. И завалинок-скамеечек там не предусмотрено. Детишки, конечно, бегают, а серьезные взрослые люди - дома, возятся со скотиной. Те, кого окликала из-за забора, не спешили открывать. «Вы лучше с мамой поговорите, только она спит». «Это вам пусть муж расскажет, но его нет». И даже когда сама, невзирая на отчаянный лай рвущейся с цепи собаки, в поисках живой души заходила во двор, хозяин обычно встречал сдержанно. Не то что в дом позвать и чаю налить - даже в тенек пройти не предложит. Стоишь на солнцепеке И стой, побыстрее отстанешь со своими дурацкими расспросами.

За десять дней странствий по республике один раз позволили зайти: «Хотите поглядите, как живем», и еще, когда мои спутники, обалдев от изнуряющего южносибирского солнца, попросиЛИ В одном доме попить, нас угостили чаем. Впрочем, скорее всего, на этот раз нам повезло потому, что с нами был местный учитель. Конечно, открытой неприязни не было. Со двора не гнали. Спросишь отвечали. Но на лице «чего пристала». «Какой журнал-то? А чего про нас писатьто?» — «Людям же интересно, как живут в тех местах, где они никогда не бывали». «Как всюду, однако, живем». - «Вы сами то работаете или уже на пенсии?» - «На пенсии, ага». «А раньше где работали?» - «Работал». - «В колхозе?» - «В колхозе, ага». - «А дети у вас есть?» «Есть, однако». - «С вами живут?» — «Со мной, ага»- «Работают?» - «Работают». «А где?» - «Кой-где работают. А вы чего приехали-то?» Редко-редко кого зацепишь за живое. Один старик в горном Тункинском районе («Как у вас тут красиво!» — «Летом везде красиво, однако»), услышав от меня, что, к примеру, в Калмыкии нет ни гор, ни лесов, а только степь плоская, как блюдце, и трава солнцем выжжена, совсем разволновался: «Плоско-плоско? А как же они живут? А что корова кушает? А как же хлеб растет?» И долго потом сокрушался: «Неужели беднее нас живут? И на соболя не охотятся?» Поначалу на неласковый прием обижаешься, но скоро понимаешь: тут не враждебность и не скупость: если к буряту зашел сосед - бурят ли, русский, — его без «чаю» (включающего и закуску и выпивку) не отпустят. А про меня в самом деле непонятно: чего этой журналистке надо? Пришла бы по делу: купить, продать чего или рассказать, что мука в городе подорожала, — тогда почет и угощение. А так — издалека ехать, чтобы про баранов расспросить, - в Москве, что ли, спросить не у кого? С чего бы? Уж, наверное, не к добру.

Глава администрации Джидинского района Алексей Идамжапов года четыре назад затеял у себя в районе программу «Подворье»: чиновники администрации ходили по дворам и записывали, у кого сколько скотины, какой огород и в чем нужда. Цель была самая благородная: помочь индивидуальным хозяйствам. «Намучились изрядно, вспоминает Идамжапов. - То хозяина дома нет, то он выпимши, то разговаривать не в настроении. По три-четыре раза на один двор ходили и все равно на всякий случай нам правды не говорили. «Восемь голов у меня», = Мы так и пишем, хотя понимаем, что это означает десять»

Катастрофа

Закрытые и подозрительные бурятские крестьяне охотно и по собственной инициативе высказываются лишь по поводу Ельцина и «перестройки». (Все последнее десятилетие здесь упорно называют «перестройкой»: мол, как начались с Горбачева эти безобразия, так и по сей день не кончились.) «Поедете в Москву, скажите Ельцину, чтобы сдох!» Как-то не выдержала: «Вы верующий?» - «Ну». «Буддист?» - «Ну». — «Разве буддист может желать кому-либо смерти?» Собеседник никак не ожидал такого поворота. Ошалело потряс головой, подумал с минуту: «Пусть сдохнет. Пусть Зюганов будет». - «А вы знаете, что Зюганов предлагает русским рожать побольше, чтобы их процент увеличить?» Насторожился: «А бурятам?» — «А буряты и все остальные и так, он считает, много рожают». Крестьянин задумался надолго: «Тогда

Надо Ленина воскресить. Пусть Ленин будет». Как и повсюду в сельской России, в Бурятии оплакивают блаженные брежневские времена и считают «перестройку» личной и общероссийской трагедией. (Бурятия сельская республика не столько по составу населения, сколько по тому, что именно в селе сохраняется собственно национальная жизнь. Отправить ребенка в город мечта бурятского крестьянина, но в городе в первом же поколении теряются язык и уклад. Так что на стоящую Бурятию надо искать в селах.) Привычный деревенский рефрен: «Молодежь без работы, колхоз развалился, скот забили. Как жить будем?» Причем слышишь это не только от людей в возрасте, но и от совсем молодых, и именно в виде «Молодежь», а не «Мы без работы». При ближайшем рассмотрении, впрочем, обнаруживается, что все не так просто.

«Где работаете?» - «Нигде». - «Безработный?» — «Ну». — «Пособие платят?» «Нет». - «А на что живете?» — «Так». Живет на самом деле со своего хозяйства. Слово за слово клещами удается вытянуть, что в семье, хоть все и «безработные», девять коров, две свиньи и три самочки-чернобурки. (Опять же «девять» читай, одиннадцать-двенадцать.) Не считая, конечно, огорода, птицы, коз и прочей мелкой живности. Хозяин и его домочадцы считают себя «безработными», хотя вся семья крутится с утра до ночи и, конечно, не голодает. Еда своя, кроме муки и сахара. Живые деньги от продажи мяса и шкурок. Выделанная чернобурка (выделывают сами, иначе невыгодно) идет тысячи за три, песец по 800 рублей, хороший крупный бычок может принести до 4 тысяч. Три-четыре года назад главной проблемой было сбыть мясо или шкурку. Но потихоньку все наладилось. Регулярно приезжают перекупщики, цена более или менее стабилизировалась. Из ближних сел («ближними» здесь считаются и те, что за 250 километров от города) жители и сами возят мясо в Улан-Удэ - на дветри семьи непременно найдется одна машина. Из Тункинского района, куда чаще всего ездят перекупщики-иркутяне, самим возить стало невыгодно: «Они помногу покупают. Если что и выиграешь, то на горючем больше проиграешь». (Посредническая деятельность, похоже, перестает быть паразитической и становится неотъемлемой частью производства.) В степном селе Боргой попала на праздник Сурхарбан (традиционное местное состязание спортсменов) и поразилась тому, как элегантно, по-городскому одеты и накрашены девушки. Конечно, жизнь в бурятском селе отнюдь не зажи точная, однако семья семье рознь. Есть очень бедные: хозяин пьет или родственников в городе много все мясо и молоко им идет и продавать нечего. Но чем больше скота, тем семья живет лучше.

ЛОШАДЬ ЭТО Ли не возвращение к исконному уклаВ БУРЯТСКОЙ ду бурятской жизни? ДЕРЕВНЕ ОСНОВНОЕ СРЕДСТВО О постоянном сокращении поголовья ПЕРЕДВИЖЕНИЯ. скота в Бурятии говорят все, но вопрос ДЕТИ этот не такой простой. Да, год от года ОДНОВРЕМЕННО УЧАТСЯ ХОДИть уменьшаются колхозно-совхозные стада. И ЕЗДИТЬ ВЕРХОм Но опережающими темпами растет количество скотины в домашних хозяйствах. По республике в целом как было в прошлом году 146,6 тысячи коров-быков, так столько и осталось. При этом в коллективных хозяйствах поголовье уменьшилось на 14%. В Тункинском районе в доперестроечные времена колхозные стада насчитывали 25 тысяч голов крупного рогатого скота и еще 5 тысяч в личной собственности. Сейчас по колхозам осталось 4,5 тысячи, а по дворам - 31 тысяча. То есть стадо даже выросло. По сути дела в семьи вернулся тот скот, что когда-то был насильственно отнят коллективизацией. Однако это не только не радует крестьян, но переживается как катастрофа.

В хрущевские времена отдаленные «неперспективные» села переселяли на равнину, поближе к центральным усадь бам. Сегодня люди начали потихоньку возвращаться. В горах ведь остались бескрайние пастбища, и грех их не использовать. Три-четыре семьи (чаще молодые) собираются, ставят в горах срубы-пятистенки, оборудуют зимние стойла. Связь с «Большой землей» конная несколько часов верхом до райцентра. Возможности для расширения производства колос