За просто

Ванской гранится

Недавно, в бессчетный раз пересматривая классическую сцену из «Криминального чтива» - уморительный твист в исполнении Миа и Винсента, я впервые обратил внимание на такую деталь. Миа Уоллас предлагает Винсенту Веге поучаствовать в конкурсе твиста. Торчок Винсент невразумительно (и даже как-то испуганно) отнекивается, и только апелляция к Высшей Воле Гангстерского Босса заставляет его выйти на эстраду, скинуть корочки и неподражаемо сплясать под песенку не менее неподражаемого Чака Берри. Обнаруженная мною деталь такова: у пижонистого Винсента оказываются изношенные, застиранные носки. Может быть, поэтому он не хотел идти танцевать? Попробуем реконструировать ход его рассуждений. Босс заставляет его (в свое отсутствие) развлечь свою жену. Винсент знает, чем закончилось подобное «развлечение» для его коллеги по бандитскому делу — ревнивый начальник приказал выбросить беднягу из окна. Приготовления Винсента к опасному заданию довольно прихотливы: он надевает щегольской костюм, вкалывает дозу героина и прихватывает с собой еще пакетик того же самого. Так почему же среди всего этого великолепия он забывает о носках? Нет, он не забывает о них; Винсент специально надевает старые, задрипанные, потому что вообще не намерен снимать ботинки. Значит, Винсент подсознательно боялся оказаться в постели с Миа; чтобы этого не случилось, чтобы не быть выброшенным из окна, он прибег к магическому ритуалу надел старые носки. И просчитался: вместо занятий любовью его заставили заниматься бальными танцами в позорных носках!

У Михаила Зощенко есть рассказ «Операция» (1927). Кратко напомню его содержание. Некто Петюшка Ящиков решил сделать операцию на глазу - удалить ячмень. Сходил на консультацию; докторша оказалась «молодой, интересной особой». И вот Петюшка собирается в больницу и размышляет: «Дело это хотя глазное и наружное, и операция, так сказать, не внутренняя... как бы не приказали костюм раздеть». Не правда ли, весьма похоже на нашего американского гангстера... Зощенко продолжает: «Охота была Петрушке пыль в глаза пустить - дескать, хотя снаружи и не особо роскошный костюм, но зато... рубашечка — чистый мадаполам. Одним словом, не хотел Петя врасплох попасть... Надел чистую рубаху. Шею бензином вытер. Ручки под краном сполоснул. Усики кверху растопырил». Как мы видим, суть приготовлений та же, только вместо Винсентовского хвоста - растопыренные кверху усики, а вместо вытертой бензином шеи введенный в вену галлюциноген. Самое удивительное, что и финал оказывается весьма схожим. Докторша предлагает Петюшке снять сапоги. Бедняга в замешательстве: «Ой-ой, думает, носочки-то у меня неинтересные», и наконец сдается: «... товарищ докторша... рубашку переменил, а другое, извиняюсь, не трогал. Вы... на них не обращайте внимания во время операции».

Крутой американский гангстер оказывается в конце концов затюканным зощенковским героем, заплутавшимся между идиотической простотой и Большой Господствующей Культурой. Он накачивается наркотиками, моет шею бензином, сооружает хвост из волос, наряжается в мадаполамовую рубаху. Он боится Больших Начальников, Крестных Отцов, Первых Секретарей и особенно их женщин жен и врачевательниц со скальпелем в руке. О таком страхе писал Фрейд. Возникает вопрос: что бы сказал дедушка психоанализа, узнав о бешеной, вплоть до подражания, популярности Винсента Веги у самой «прогрессивной», «продвинутой» молодежи современной России?

очевидцем массового исхода беженцев-косоваров в Албанию. На первой пяди албанской земли эти измученные люди начинали стонать, выть, рыдать. Именно там я грешным делом подумал о том, что греческие трагики не придумали, не открыли катарсис, а лишь зафиксировали его.

Работая на радио, понимаешь, что европейскую историю можно не только изучать или рассматривать. Ее можно слушать. На слух эта история противоборство диалога и диатрибы. Нет радиожанра проще, чем интервью. Лишь собрав интервью воедино, записав рассказы и исповеди, можно создать, сочинить в эфире жизненное пространство. Радио изобретение нового времени способно встряхнуть, расшевелить запатентованный Платоном жанр диалога. Слушая, собирая голоса современников, я чаще думаю о Сократе, Платоне, Плутархе, чем о злободневном, актуальном. «Среди приглашенных были и чужеземцы, и граждане, родные и близкие, вообще самые различные люди...» (Плутарх, «Застольные беседы»). Получается, что звучание человеческих голосов, разноголосица, тарабарщина важнее, выше идей, тем, истин. Возможно, чему-то схожему учит любое ремесло. К счастью, помимо «ремесленной» точки отсчета, есть и другие точки зрения, слуха, философствования.

И еще один урок эллеферии (так в пушкинской транскрипЦИИ ВЫГЛЯдит греческое слово «элевтерия» «свобода»). В середине 80-х я побывал в Греции, на Афоне, в православном монашеском заповеднике. Уже много столетий Афон живет в одном и том же остановившемся времени. Отголоски цивилизации, науки, техники веками не докатываются до этих мест. Здесь не пользуются телефонами, машинами, мотоциклами, радио и телевидением, вообще электричеством. Одним из самых больших потрясений на этом полуострове для меня стало безмолвие. На Афоне слышишь, как растет трава, как молчат птицы, как дышат колокольни. Именно здесь я впервые подумал, что в ХХ столетии произошла Великая Акустическая Революция, которую пропустили мимо ушей современники и не отметили историки. Во все прежние времена в мире преобладали звуки - назовем их так вечные. Или звуки рукотворные, непосредственно связанные с человеком. Великая Акустическая Революция с ее научно-технической оснасткой обогатила нашу слуховую память, расширила слуховые горизонты, но при этом отдалила от естественного звучаНИЯ ЖИЗНИ.

Кто-то больше всего любит музыку, кто-то — птичьи трели, треск автомата, тишину. Я больше всего люблю человеческий голос. Он бывает жарким, морозным, моросящим. В нем есть свои глубины, темноты, мерцание. По долгу службы я часто записываю голоса на пленку. По голосу, как по пульсу, я сужу о людях, об их душевном здоровье. Иногда мне хочется подставить голосу плечо, иногда я хочу выключить аппаратуру, чтобы уберечься от опасного акустического облучения. Но всегда, да, всегда голос волнует, тревожит, восхищает. Делиться тем, что услышал, к чему прислушивался, во что вслушивался, - большая радость.