Пир

Новая книга Владимира Сорокина «Пир» - текст не без метафизических претензий, на что указывает уже его название, отсылающее к одноименному диалогу Платона. Известный филолог, профессор Констанского университета (Германия) Игорь Смирнов встретился с писателем, чтобы поговорить о том, что мыслители обычно игнорируют, о приготовлении и поглощении еды. А заодно и поесть. Владимир Сорокин, видимо, в знак того, что он не порывает с традициями русской литературы, назначил встречу в московском кафе «Пушкин». Писатель заказал суточные щи, пельмени и чай. Его собе седник - судака в тесте и пиво.

- Когда ты стал интересоваться приготовлением пищи?

- Знаешь, это произошло после того, как я женился, потому что раньше эта область была занята матерью и я даже не пытался туда проникнуть. До женитьбы я был равнодушен к еде вообще. Когда чтото стало зависеть от меня, от моего выбора, у меня появился вкус к еде. В общем, я начал различать вкус блюд и продуктов только после того, как ушел от родителей. — А как ты учился готовить?

- Трудно сказать. На самом деле я вы читывал рецепты из поваренных книг.

Ты меня научил готовить уху с помидорами: это точно рецепт не из книги.

Да. Мне просто рассказали, что есть такая «южная уха» с помидорами. Я попробовал ее сделать, и у меня получилось.

А что ты больше всего любишь готовить?

Много чего. Это как с музыкой: я слушаю ее в зависимости от моего состояния. Если утро я могу начать с Вагнера, то закончится день или рок-музыкой, или какими-нибудь шлягерами. Что я люблю готовить? Сейчас, наверное, рыбу...

Приготовление еды напоминает живопись, а поедание сходно с потреблением музыки.

- Тебе не кажется, что когда мы начинаем стряпать, то становимся самоедами? Ты как-то ассоциируешь каннибализм с приготовлением пищи?

Насчет самоедства, это довольно серьезное заявление. Мне все-таки кажется, что еда - это, в общем, язык коммуникации. Для меня процесс приготовления пищи вообще не поддается логическому анализу. Это очень архаический акт. Здесь нет выбора. Как страх: он либо есть, либо его нет. Или эрос. Что такое эрос? Какая-то энергия, приходящая и уходящая. Еда - это тоже, собственно, некий не доступный для логики ритуал. Почему нам важно, чтобы еда была красивой? Курица жареная красивее вареной? На самом деле критериев нет. Совершенно непонятно, зачем готовить сложные блюда. Можно сослаться, конечно, на вкусовые ощущения, но они тоже очень относительны. То, что нравится одному человеку, неприемлемо для другого. Французские сыры могут вызвать рвоту у одного и наслаждение у другого.

Мысль, которая наиболее часто посещает меня в последнее время: как отвра тительно, что люди едят животных. Ведь более естественно есть людей: животные это абсолютно невинные создания, наши младшие братья. Для меня животные это промежуток между ангелами и людьми. Между тем единственное, что люди делают животными, — жрут их или Дрессируют. Хотя они даны нам совсем для другого: чтобы мы не забыли, что такое открытое сердце или, там, чистый порыв. Есть людей не жалко, а есть животных - в этом есть что-то извращенное, от чего люди никак не могут освободиться. Меня не так шокирует каннибализм, как выращивание животных на убой. Это просто как-то глупо растить тело, чтобы сожрать его. Причем тело существа доверчивого, у которого нет выбора.

- Ты хотел когда-то написать роман о каннибалах во время блокады Ленинграда.

— Я понял, что это не роман, а киносценарий. Его должен ставить режиссер типа Германа. Но чтобы написать этот сценарий, нужно собрать большой фактический материал, посвятить этому много времени. Если делать такой фильм, то он должен быть, как «Мой друг Иван Лапшин». Во время блокады почти у всех трупов, которые валялись на улицах, были вырезаны ягодицы. Были люди, которые делали котлеты из человечины и меняли их на другие продукты, говоря, что это котлеты из буфета райкома партии.