Игорь Померанцев

В январе 1999 года я приехал в Стамбул и снял номер с видом на бухту Золотой Рог в гостинице «Бююк Лондра отели». Туристов в городе почти не было. Печальный портье с головой карлика узнал меня, хотя последний раз я останавливался в «Лондре» лет шесть назад. В Стамбуле стоял не январь, а рамазан - девятый месяц лунного календаря. Мусульмане постились, и рестораны пустовали. За шесть лет гостиница не изменилась: та же густая пыль по углам, облезлый бархат, шаткие кресла на сплющенных лапах, грибок на стенах. Все было на месте, кроме Джумхура. Много лет Джумхур, городской сумасшедший, на дороге возле «Лондры» работал с рассвета до заката самозваным регулировщиком. Он катался по мостовой, как колобок, свистел, раздувая щеки, размахивал руками. Его не обижали. Умер Джумхур не под колесами, а в больнице, от рака. Я узнал об этом от печального портье.

В 1922 году « «Бююк Лондра отели» назывался Grand Hotel de Londres. Может быть, в том же 401-м номере, где остановился в конце века я, жил 23-летний репортер Toronto Star Эрнест Хемингуэй. Отсюда он «рубил» репортажи о войне греков и турок и о хрупком мире в Стамбуле, оккупированном союзниками. Жаль, что Хемингуэй не совпал во времени с Джумхуром: американец любил колоритных персонажей. В путешествии открываешь не чужие края, а себя. В Париж ТЯнет любовь к красоте, в Рим K вечности. В Стамбуле ловишь себя на тяге к мазохизму. Пусть баклажанному, арбузному, нежному, но все же... Не приведи Господь отправиться сюда в поисках следов прабабушки или пратетушки: вдруг отыщешь. Британский жизнеписатель династий, монархов и дворов Филин Мансел в книге « «Константинополь» коротко описывает жизнь европейского района Пера в начале 20-х. Есть у него и несколько абзацев о русских эмигрантах. Изможденные белогвардейцы крутят баранки такси, торгуют газетами, шнурками, матрешками. Барышни продают цветы. Жена последнего российского посла дает частные уроки французского и английского. Философ Гурджиев сбывает икру. Профессор математики служит кассиром в русском ресторане. Имени профессора британец не называет, но мы-то знаем из первоисточников, кем был этот университетский светило: дед нынешнего редактора «Русской мысли» Ирины Иловайской-Альберти. Профессор в нарукавниках сидел на высоком табурете за конторкой и щелкал счетами. 126 судов под андреевским флагом, прибывшие из Севастополя в КонстантинопоЛЬ. Около 150 000 беженцев, от Петра Николаевича Врангеля до пубЛИЧНОГО дома в полном составе.

Оккупанты: 10000 британских солдат, 8000 индийских, 8000 французских, 2000 итальянских, горстка японцев. 200 000 греков, высланных турками на судах из Измира (Смирны) в Грецию. 4 года и 11 месяцев оккупации Константинополя.

Ко времени наплыва русских в ноябре 1920 года оккупанты вполне прижились в Константинополе. Их образ жизни я бы назвал «костюмированным загулом». К стандартным мундирам добавьте юбки шотландских гвардейцев, итальянские шляпы с петушиными перьями, шаровары французских сенегальцев, турецкие красные фески и белые тюрбаны, длинные облачения дервишей, доводивших себя верчением до корчей, бело-голубые флаги греков, черный от крейсеров Босфор, синий горизонт, будущее в дымке.

Русские прибавили оборотов этому костюмированному загулу, хотя привыкали к новому быту туго. Беженцы побогаче вроде Александра Вертинского снимали номера в Рera Palace Hotel, но прочие селились в хлипкие пансионы, откуда хозяева спешно вышвыривали хлопотных проституток. По ночам бывшие клиенты ломились в пансионы, но обескураженно ретировались при виде лысых фрейлин и институток. Стричься наголо приходилось из-за гнид и вшей. Тех, кто болел, прятали подальше и поглубже: подозреваемых в сыпном тифе силой отправляли в карантин, где от заразы не было никакого спасу. Огромное стопятидесятитысячное тело белой эмиграции трясла транзитная лихорадка. Разговоры начинались и кончались словом «виза». С ней можно было отправиться на Мальту, в Венецию, в Париж, доплыть до румынской Констанцы, там пересесть на поезд, идущий в Черновцы, и уже оттуда через пограничный Снятын добираться до варшавских родичей. Но пока надо было жить. Русские плясали в кабаре, пели оптом и в розницу. Знаменитый московский негрджазист Федор Федорович Томас завез в Константинополь чарльстон и фокстрот. Балетмейстер Виктор Зимин ставил «Шехерезаду». С ним соперничал другой балетмейстер - Борис Князев. Их спектакли оформлял Павел Челищев. Русские рестораны Le Grand Cercle Moscovite, Petrograd Patisserie, «Черная роза», где пел Вертинский, а на вешалке швейцаром стоял бывший сенатор, буквально ломились. Особым успехом пользовались элегантные официантки со светскими манерами. За ними волочились британцы, французы, итальянцы, а турки вовсе теряли головы. В 1923 году три с лишним десятка жен и вдов пашей и беев воззвали к коменданту Константинополя: «Эти силы (русские барышни. И. П.) порока и разврата опасней и разрушительней сифилиса и алкоголя». Но комендант был бессилен. Помогло время и строгости Ататюрка. К 1930 году в Стамбуле остались лишь 1400 русских. Прощайте, врата Царьграда!

Yasha, yasha, bin yasha! Mustafa Kemal pasha!

«Тысячи, тысячи жизней тебе, Мустафа Кемаль!» Хоть сто тысяч. Пусть мучится.

У нынешнего Стамбула, говоря языком психолога, комплекс бывшей столицы. В пролежнях города преет обида. Город помнит, что еще в нынешнем XX веке он был столицей Империи, столицей безграничного мусульманского космоса.

В Стамбуле я всякий раз захожу в русский ресторан Rejans на бывшей Grande Rue de Pera, ныне улице Независимости. Увы, барышень там нет. От русскости остались лишь пирожки, смахивающие на буреки, котлеты покиевски, бефстроганов и водка на лимонной кожуре. Водку подают в бутылке - пей на здоровье. Выпив, можно погулять. Чуть отойдешь в сторону от вылизанной улицы Независимости и ты уже в другом календаре. От великолепных домов конца ХІХ - начала XX века остались ветхие силуэты. Содержание чужой, пришлый люд - обезобразило форму. Но именно здесь, в кварталах, изъеденных жучком времени, среди отбросов и крыс, непросыхающего тряпья на веревках, сопливых пацанов на майдане, безносых муэдзинов ВО мне продирает глаза чувство родины. «Прошлое — другая страна: там все иначе». Эта метафора романиста Л.П. Хартли настолько в Англии заезжена, что И ЦИтировать ее неловко. Но в моем Стамбуле слова Хартли лишаются метафорической глубины! Родина это прошлое. Только прошлое. Всегда прошлое. Ее не вернешь. ■