Дети Гитлера

Им, истинным арийцам, предстояло населять Европу и управлять ею

С раннего детства Хельгу Карау не оставляло ощущение, что с ней что-то не так. Хельга родилась в нацистской Германии в самом начале Второй мировой войны, и о первых годах ее жизни у нее остались смутные воспоминания изысканная обстановка, важные особы в отутюженных мундирах, жизнь в довольстве и комфорте. Насколько Хельге было известно, ее мать выполняла обязанности секретаря в двух канцеляриях: советника Гитлера Марти на Бормана и шефа пропаганды Йозефа Геббельса. Матильда Карау больше ничего не рассказывала дочери о том времени. Лишь после ее смерти в 1993 году Хельга начала изучать семейное прошлое. То, что ей удалось выяснить, повергло ее в ужас.

Ее родители были едва знакомы. Мать Хельги, убежденная нацистка, и ее будущий отец, офицер вермахта, познакомились в Берлине в июне 1940 года на торжестве по случаю победы над Францией. Они провели вместе всего одну ночь, и через девять месяцев Матильда произвела на свет ребенка в родильном доме Лебенсборн (в переводе с немецкого «источник жизни») под Мюнхеном. Эсэсовцы Генриха Гиммлера создавали такие дома на территории оккупированной Европы для ухода за незамужними беременными женщинами, чьи расовые признаки светлые волосы, голубые глаза, чистота крови соответствовали нациСТскому идеалу истинного арийца. Появив шись на свет, Хельга была причислена к избранникам фюрера, поколению расово чистых детей, которым предназначено было населить территорию немецкой империи - тысячелетнего рейха, властвующего над покоренной Европой.

Когда Хельге было полгода, мать вернулась в Берлин к месту службы B канцелярию Геббельса, а ребенка оставила на попечение высокопоставленного сотрудника гестапо. Первые годы жизни Хельги прошли в оккупированной нацистами Польше, в немецком военном городке близ Лодзи. Здесь под руководством ее приемного отца в расположенном неподалеку концлагере Челмно в газовых камерах были уничтожены тысячи евреев.

В конце войны Хельгу перевезли в разбомбленный Мюнхен, и там она впервые оказалась на попечении у своей матери. Теперь, когда она пытается собрать воедино разрозненные фрагменты жизни тех лет, ее мучают угрызения совести. «До четырех лет меня растили и воспитывали представители нацистской элиты, вспоминает Хельга. Я жила с убийцами».

Хельге Карау и еще тысячам европейцев средних лет приходится переживать последствия одного из самых опасных социальных экспериментов эксперимента по созданию «высшей расы». За 12 лет существования Третьего рейха около десяти тысяч младенцев появились на свет в родильных домах Лебенсборн на территории Германии, примерно столь ко же - в оккупированной Норвегии после вторжения туда немцев 1940 году: Гиммлер ценил «кровь викингов» и поощрял связи германских солдат с норвежками. Но дома Лебенсборн были и во Франции, и в Бельгии, и в Люксембурге. После войны многие лебенсборнские дети были вынуждены жить с ярлыками «нацистских выкормышей» и пребывать в неизвестности относительно своего происхождения.

Те, кто пытался что-либо узнать, часто сталкивались с решительным неже ланием соотечественников вспоминать свое нацистское прошлое. Настоящие или приемные родители этих детей не желают говорить о программе Лебенсборн, а немецкие средства массовой информации не поднимали тему расовых экспериментов Гиммлера на протяжении нескольких десятилетий. К тому же тысячи архивных записей, касающихся программы Лебенсборн, были уничтожены в последние дни войны войсками СС, что весьма затрудняет точное установление личностей детей и их родителей. И все же тайна некоторых из двадцати тысяч лебенсборнских детей, возможно, разъяснится.

В декабре прошлого года немецкие журналисты обнаружили в государственном архиве Берлина около тысячи затерянных лебенсборнских дел, а в Норвегии сегодня действуют две организации, помогающие тем, кто родился в годы войны в норвежских домах Лебенсборн, отыскать своих настоящих родителей.

Идея домов Лебенсборн восходит непосредственно к одному из основных постулатов нацистской идеологии: если немецкий ребенок был зачат, он должен появиться на свет. В 1933 году новый режим запретил арийским женщинам делать аборты и ввел смертную казнь для врачей, нарушавших запрет. В августе 1936-го Гиммлер открыл в Штайнхёринге, в окрестностях Мюнхена, первый родильный дом Лебенсборн, предоставив арийским женщинам возможность в тайне от всех производить на свет своих незаконнорожденных детей. Части СС основали девять таких домов на территории Германии, переоборудуя отели, виллы, горные шале и школы, и десять в Норвегии. Имена матерей заносились в строго секретные досье, которые СС хранило отдельно от записей, сделанных в обычных муниципальных и церковных регистрационных книгах. Имена отцов иногда вовсе не указывались. Некоторые женщины оставляли в конце концов детей у себя, но сотни других из чувства стыда или из-за нужды отдавали их на усыновление в семьи высокопоставленных эсэсовцев или просто бросали.

Гиммлер не гнушался никакими средствами ради достижения своей безумной цели - умножения представителей высшей германской расы. Службы СС организовывали похищения детей арийского

плодом мимолетной связи летчика «Люфтваффе» и местной уборщицы, которая отказалась от ребенка сразу после его рождения. Хансен, которому сейчас 57, провел первые три года своей жизни в относительном благополучии в доме Лебенсборн к северу от Осло. Все, по его словам, изменилось после окончания войны - из-за его немецкого происхождения. Хансена перевели в сборный пункт для лебенсборнских отказных детей. Мальчик, страдавший эпилепсией, был передан в этот центр для усыновления. Кроме него там находилось еще 20 лебенсборнских детей, но центр не смог найти для них приемных семей.

Чиновники министерства по социальным вопросам объявили, что немецкие дети-полукровки страдают умственной отсталостью, и распределили их по психиатрическим клиникам. Хансен помнит, как его оскорбляли и избивали охранники, помнит ночи, проведенные в загаженных палатах, под безумные вопли товарищей по несчастью. «Я говорил им: я не сумасшедший, выпустите меня отсюда, рассказывает он. Но меня никто не слушал». Из клиники Хансен вышел лишь в 22 года.

Он нашел себе крохотную квартирку и работу на заводе и начал искать своих родителей. Лебенсборнские документы в норвежских архивах были недоступны, однако при помощи норвежского бюро Армии спасения Хансену удалось выяснить, что его отец умер в Германии в 1952 году. Его мать вышла замуж за другого солдата вермахта и жила в Восточной Германии в городке Пазевальк. В 1965 году он отправился на встречу с ней, ехал на поезде и пароме и помнит, как волновался, подходя к ее дому. Но воссоединение не состоялось. «Я надеялся, что она раскроет мне свои объятья и скажет: «Сынок!» Но ей до меня не было никакого дела, - вспоминает Хансен. - Когда я сказал, что провел свою жизнь в сумасшедшем доме, она ответила: «Ну и что? Не ты один!» Хансен ушел и больше к матери не ездил.

Последние годы принесли Хансену малую толику утешения. Он женился, но брак его продлился недолго: после многих лет, проведенных в клиниках, ему было трудно жить вместе с кем-либо. И все же теперь его жизнь стала более или менее сносной: как говорит он сам, это оттого, что все большее число выходцев из норвежских домов Лебенсборн решаются открыто говорить о своем прошлом, делясь воспоминаниями о пережитом с такими же, как они. Хансен признается, что обрел «новых братьев и сестер» благодаря своему членству в группе психологической поддержки. После того как недавно архивы Лебенсборна были рассекречены, многим детям войны удалось узнать правду о своем происхождении. В феврале этого года Хансен и еще шестеро выходцев из домов Лебенсборн выступили с иском против государства, требуя многомиллионной компенсации за десятилетия жестокого обращения. В канун Нового года премьер-министр Норвегии Хьель Магне Бунтевик, похоже, признал ответственность своего правительства и впервые публично принес извинения за «притеснения и беззакония», творившиеся в отношении детей войны.

А вот тревоги Хельги Карау еще не кончились. Живя с матерью в послевоенном Мюнхене, она часто интересовалась своим происхождением. «Я была крупная, светловолосая, то, что называется арийского типа, и очень отличалась от южных немцев. Поэтому все спрашивали меня, откуда я приехала, — вспоминает Хельга. - Я не знала, что отвечать им». Мать скрывала от нее правду, говоря только, что ее отец был военным и погиб Во время Второй мировой войны.

И вот однажды вечером в середине 70-х она увидела по телевидению немецкий документальный фильм о программе Лебенсборн и о детском доме в Штайнхёринге, который опекало СС. Неожиданно «все встало на свои места», вспоминает Хельга. И все же она не решалась ни о чем спрашивать свою мать: «Я боялась. И мне не хотелось с ней ссориться». Однако после смерти Матильды Карау в 1993 году Хельга отправилась в местечко Пуллах неподалеку от Мюнхена, где когда-то жили ее приемные родители и где ныне расположена штаб-квартира немецкой разведслужбы. Здесь она ознакомилась с нацистскими архивами, из которых и узнала правду о своем приемном отце и о тех преступлениях, которые он совершил, претворяя в жизнь «окончательное решение еврейского вопроса».

Хельга не вылезала из библиотек, знакомясь с немногочисленными исследованиями о программе Лебенсборн. Последние кусочки головоломки обнаружились в 1994 году, в день ее рождения. Ей позвонил человек, представившийся ее настоящим отцом.

Для Хельги это было потрясением. «Я спросила его: «Почему вы звоните мне через 53 года?» Ему было уже за 80, он был болен раком, и он сказал, что в последнее время все чаще думает о дочери, которая родилась у него в годы войны. На следующий день они встретились. «Он был очень милый, вспоминает Хельга, Я полюбила его с первого взгляда».

Отец рассказал Хельге о ночи любви, проведенной с ее матерью, о своей военной службе в оккупированном Париже и карьере торговца недвижимостью после войны. «Он стал миллионером», - рассказывает Хельга. Когда отцу стало хуже, она круглые сутки ухаживала за ним и надеялась унаследовать хотя бы часть его состояния. Но когда отец умер в 1996 году, Хельга получила письмо из адвокатской конторы, оповещающее, что ей не оставлено ничего. Незаконнорожденное дитя Лебенсборна не имело прав на наследство. «Все, что мне перепало, это долги», - говорит Хельга.

В прошедшие четыре года хоть какойто отдушиной для нее были беседы с подругой-психологом, посвященные детским годам Хельги. Она несколько раз посетила то место, где родилась первый дом Лебенсборн в Штайнхёринге. Но и по сей день Хельга Карау никак не может примириться со своим прошлым. В отличие от Норвегии, в Германии нет никаких групп поддержки для выходцев из Лебенсборна, а у немецкого общества нет желания обсуждать эту проблему. Хельга все еще опасается, что ее могут посчитать нацисткой только потому, что она, по ее собственным словам, «росла рядом с убийцами». Во время беседы с корреспондентом «Ньюсуика» в одной из гостиниц в центре Мюнхена она заметно нервничала, замирая каждый раз, когда слово «Лебенсборн» звучало слишком громко, и настаивала на том, чтобы разговор о ее прошлом велся только в недоступной для посторонних ушей и глаз кабинке. «Мне до сих пор стыдно, что я родом из Лебенсборна», - признается она. Этот стыд - горькое наследие, доставшееся от нацистов тем, кто, по их мнению, должен был править миром. (Печатается с сокращениями)