Большая Берта

«Блоу ап»

Восемьдесят лет назад, апреля 1918 года, Париж проснулся в восемь часов утра, разбуженный грохотом взрыва. За ним с частотой в пятнадцать минут следовали новые взрывы. Городские власти объявили воздушную тревогу за время Великой Войны к налетам германских авионов привыкли.

Но противовоздушная оборона тщетно всматривалась в небо в поисках самолетов противника. Разрушения причинялись не бомбами, а прилетавшими с северо-востока снарядами. В Париже началась паника. Горожане решили, что Седьмая немецкая армия прорвала фронт под Лоаном и враг приближается к столице. Последний месяц был для французов тревожным: недавнее наступление противника в Пикардии едва не привело к катастрофе и почти рассекло английские и французские силы в районе Амьена. Британские войска уже готовились к эвакуации, а правительство Бриана собиралось бежать в Бордо. Хотя в тот раз все обошлось, парижане понимали, что новый натиск на Париж неизбежен. Но вскоре выяснилось, что фронт на северо-востоке стабилен и по-прежнему проходит в 120 км от столицы снаряды же, как это ни поразительно, прилетают изБОЛЬШАЯ БЕРТА нования национальнЫХ НА ПОЗИЦИИ за линии фронта.

экономик.

Это была знамени«Большая Берта» предтая «Большая», или, точнее, ставлялась воплощением новой «Толстая Берта». Идея суперпушэпохи. Но на деле, несмотря на ки родилась еще в начале войны, причиняемые ею разрушения, когда немцы в первый раз приглобальный эффект от этой пушблизились к Парижу. Но лиШЬ В ки оказался мизерным: она не 1918 году Густав Крупп фон Бопереломила ход кампании. В толен изготовил на своем заводе тальной войне не могла сыграть требуемое орудие калибра 210 существенную роль никакая миллиметров.

штучная вещь. Выигрывало не Вообще первая мировая война изобретение само по себе, а спобогата всякими военными изособность поставить его произбретениями. Тогда были впервые водство на поток. Да и во второй по-настоящему задействованы мировой войне союзники побесамолеты и пулеметы, опробовадили в значительной мере за счет ны отравляющие газы и противостандартизации вооружений и газы, изобретены и использоваунификации их запчастей. Хотя, ны танки, построен (но так и не впрочем, последний удар в 1945 проверен в бою) первый в истогоду нанесло все же уникальное и рии авианосец. Эта Великая, как новопостроенное оружие - HO TO ее называют на Западе, война забыло началом уже совсем другой вершила эволюцию, которая наэпохи.

метилась во время англо-бурской кампании: скажем, английские войска еще в Африке сменили свои знаменитые красные мунДиры на маскировочную одежду хаки, а французы вынуждены были переодевать своих солдат уже под немецким огнем. Именно на Марне навсегда развеялось представление о войне как о романтическом приключении для настоящих мужчин. Армии перестали наступать ровным строем под барабан, стерлось понятие битвы, взаимные попытки обойти друг друга с флангов привели к созданию сплошного фронта, войска закапывались в траншеи, а противостояние солдат оказывалось лишь функцией от соревбрежные упоминания о славном отце, голливудская красота, богемные одеяния, пластика и гримасы, правдоподобие и цинизм, с которыми блистательный сверстник говорил о близости со взрослыми женщинами. Счастливчик учился в телевизионной группе на факультете журналистики. Вскользь, как водилось у моего кумира, он сказал о предстоящем просмотре для избранных, но обещал и нам с Александром Сопровским посодействовать в проникновении. В назначенный срок я был в старинном здании на Манежной площади, пришел и Сопровский, но не один, а с очень красивой девушкой. Теряя в давке пуговицы, мы трое заодно с аборигенами факультета протиснулись под шу, мок мимо активиста-вышибалы в аудиторию. Свет погас, кинопроектор застрекотал. Шел вожделенный фильм, но меня гораздо больше занимала моя соседка слева спутница Сопровского. После сеанса я подло воспользовался размолвкой между нею и моим лучшим другом и проводил красавицу до дому. МожнО ДЛЯ очистки совести добавить, что я был наказан за вероломство многолетней неразделенной любовью к этой девушке, а влюбчивый, как и положено поэту, Сопровский вскоре нашел себе очередное сердечное увлечение.

Недавно я был в старом университете и испытал что-то похожее на чувство, называемое в психиатрии «дежавю», полную иллюзию узнавания. Тот же высокий многолюдный вестибюль, дым коромыслом, гомон голосов, несколько принужденная вольница вчерашних детей, гадких, в сущности, утят... Но я сдвинул взгляд в сторону и рассмотрел ларек ксерокса и небольшую очередь к нему — иллюзия мигом утратила достоверность. Когда четвертью часа позже я рассказывал На семинаре дюжине студентов, что во время оно одни смельчаки делали ксерокопии, а другие их ночами читали, а вам-то, баловням свободы, сам Бог велел учиться на «хорошо» и «отлично», юношество слушало меня с вежливой скукой, как мы некогда — россказни ветеранов войн и революций.

Отговорив положенный мне час, я вышел на мартовское солнце и счастливо, как двадцать семь лет назад, зажмурился. Потом зашел посмотреть на незабвенный памятник в фас. Подивился матерщине, выбитой с пещерным прилежанием на постаменте под толстыми ногами Михайлы Ломоносова. Мальчишки — везде мальчишки. Свобода она и в Африке свобода.

Мой первый друг, Сопровский, и девушка, моя первая любовь, умерли, вернее, погибли. В такие ежегодные мартовские яркие дни эти двое, случается, мерещатся мне в толпе где-нибудь на Арбатской площади или Лубянской. Иногда я вижу их во сне, но беседы наши невразумительны.

Давным-давно потерялся след коновода золотой молодежи, драматургова сына. По слухам, он долго лечился от наркомании, потом и слухи доходить перестали. Несколько лет назад я получал гонорар в тонком журнале второго разбора. По обшарпанному редакционному коридору мне навстречу, балагуря с коллегами, шел кумир моей молодости. Он сильно растолстел и обрюзг, впрочем, не более моего. Уже не он, а я был одет с претензией на артистизм. Оба сделали вид, что не узнали друг друга. И чуть ли не день в день с тем - двадцатисемилетней давности просмотром показали по телевидению, точно нашлась, наконец, опоясывающая рифма, «Блоу ап». Но, кроме этого совпадения, никакого смысла во всем случившемся я не вижу или пока не вижу.■