[Без Заголовка]

живописные произведения на стенах являют совершенно разное отношение к искусству.

Мортенсен, разумеется, считает, что картины Государственного музея искусств достаточно впечатляющи сами по себе и не нуждаются в каких либо дополнительных эффектах, как, например, музыка Чайковского к «Лебединому озеру» без танцев или «Травиата» Верди без пения. Но при этом надеется, что аккомпанемент (то есть его модели) будет способствовать созданию более насыщенной и напряженной атмосферы в залах музея и притягательная сила картин великих мастеров увеличится благодаря новому окружению, способному вызвать неожиданные ассоциации. «Когда соединяешь вместе предметы из разных эпох, то привычные ноты звучат по-новому. Это может создать удивительное ощущение: мы начинаем слышать музыку, исполняемую инструментом внутри нас самих», — говорит датский кутюрье.

Бродя среди картин и манекенов, прислушиваясь к тому, как реагируют на это сочетание зрители, вдруг обнаруживаешь, что готов согласиться абсолютно с разными точками зрения: ты понимаешь и тех, кто, не обращая ни малейшего внимания на картины, то и дело тянет руку, чтобы пощупать дорогую материю или парик; и тех, кто, презрев «мифологию» живописных шедевров, воспринимает карти ны и туалеты как одно большое абстрактное произведение и следит за перекличкой цвета, линий, форм; и тех, кто, напротив, ощущает себя свидетелем рождения нового мифа - загадочного и прекрасного. Можно понять и скептиков, расценивающих экспозицию как китч, пусть даже самой высшей пробы; и принять совсем уж «радикальную» точку зрения, согласно которой вся эта роскошь не что иное, как еще одна манифестация «цветов зла». А друзья Мортенсена вспоминают, что его мать женщина сильная и независимая, как всякая истинная ютландка, получая от него в подарок платья, над которыми любая другая просто бы обмерла, неизменно бралась за ножницы и иголку, чтобы внести в них кое-какие необходимые изменения, оставляя за собой последнее и решающее материнское слово.

Музей добился своей цели. Выставка имела колоссальный успех. Толпы посетителей, пресса в восторге... Датские и не только датские газеты охотно помещали фотографии Мортенсена - моложавого, улыбчивого, чуть курносого, чуть лопоухого и невозможно элегантного. А рядом, как положено, возвышаЮТСЯ ТО ЛИ все те же манекены, то ли красавицы во плоти и крови разве, глядя на газетную полосу, такие мелочи разберешь?

Впрочем, если верить Мортенсену, то все это для него большого значения не имеет: «С юных лет я рассматриваю жизнь как промежуточную стадию к чему-то более высокому и более совершенному, говорит он. Я всегда считал, что мы - те, кто допущен в мир искусства, являемся привилегированными инструментами высших сил. Все даруется нам свыше. Сами по себе мы ни на что не способны. Это убеждение делает вас неуязвимыми для критики и скромными в успехе».

Роман Виктюк ставит почти балет, где действующие лица не реальные люди (то есть они не принадлежат второй реальности, художественной), а их отражения в представлении якобы существующих людей. Перед нами - третья реальность: то, что существует в воображении персонажей. Хозяйка дома Эдда принимает пришельца за вора. И актер немедленно преображается в затравленного и разоблаченного воришку.

Почему Виктюку потребовалось отдать женскую роль (кста ти, сокращенную до предела) актеру Баранову? Потому что служанку Фоку ее хозяйка не воспринимает женщиной, то есть родственным ей существом. Одиночество Эдды, самое суще ственное обстоятельство рассказываемой истории, подчеркнуто не психологической разработкой роли Валентины Ковель, но прежде всего тем, что женщина на сцене - одна в окружении чуждых ей мужчин.

Характеры монотонны и лишены развития. Впрочем, в одноактном спектакле этого и не требуется. Правда, во второй половине спектакля Ковель вспоминает о том, что она тридцать лет проработала под началом другого режиссера, и пытается привнести в роль психологические мотивировки. Это разрушает общую, почти безупречно разработанную экспозицию и скорее всего будет в процессе дальнейших репетиций подавлено.

Проблематика, найденная в сюжете мелодрамы, проста и исчерпывается в двух диалогах. Элио, оказывающийся сыном Эдды, сначала обвиняет ее в бесчувственности (она его в свое время оставила в доме младенца), а потом, пробудив в ней материнские чувства, покидает ее. Речь, однако, не о матерях, которые бросают своих детей, а о том, что прожившая жизнь легко, как бабочка, и воспринимающая все, как бабочка, беззаботно, героиня Ковель априори права и прощена. То есть тут нет правых и виноватых. Виктюк вне морали. Просто он восхищается своей героиней, а заодно и актрисой. Тем более что актриса и есть героиня спектакля. Зал, как и режиссер, преклоняется перед Ковель и за то, что Виктюк подарил ей роль, любит и его самого, прощая ему все остальное.