Просто Питер

Путешествие в Санкт-Петербург через Москву и Ленинград

От визита в Питер двухлетней давности память сохранила странное видение. Торопясь как-то ночью на другой берег до развода мостов и не замечая роя такси-катеров, я вдруг застыла возле решетки вечно закрытого Мраморного дворца. На месте легендарного броневика красовалось нечто белое. Ленинский броневик облили цементом? Но ведь формы броневика были отчетливо остроугольны, а не круглопокаты, как эти. Наутро загадка разрешилась святыня действительно отсутствовала. На его постаменте красовался залитый цементом и как бы пущенный под откос «Форд» инсталляция современного немецкого художника. Странный образ стал символом перемен. Из Мраморного выехал музей Ленина. Здание передали Русскому музею - во дворце разместилась русская живопись XVIII — XIX веков, а позже еще и экспозиция современного искусства, подаренная городу знаменитым коллекционером и шоколадным магнатом Питером Людвигом.

Пробудившись от спячки, медленно оживали другие дворцы: Юсуповский стал принимать групповые экскурсии; во внутреннем дворе Строгановского расположилось уютное кафе; аляповатый и, пожалуй, самый броский на Невском дворец Белосельских-Белозерских (этакий малиновый торт с кремовыми завитушками возле Аничкова моста), обрел вывеску «Городской центр культуры». Здесь стали давать концерты, а реставраторы, засучив рукава, храбро взялись за возрождение его былых интерьеров.

Внутри Петропавловской крепости объявился новый жилец - Петр работы М.Шемякина. Лишенный привычного величия, он устроился скромно, не на виду, а сбоку, как бы стараясь не мешать проходящей мимо толпе. Питер как город спокойней и человечней, чем Москва. Таксисты здоровались и не торговались. Не все гостиницы были недоступно пятизвездочными. За отсутствие горячей воды давали чуть ли не 50-процентную скидку. Бедных студентов тоже не забыли — для них были созданы студенческие общежития по образцу западных hostels: по пять долларов за ночь. Более того, по городу аккуратно развешивались ярко-зеленые автоматы «карточных» телефонов. Сомнений не было: Петербург всерьез хотел вернуть прежнее звание культурной столицы.

Небо над городом

Город сегодня кажется другим. Особенно на фоне Москвы, где многое изменилось. В пышно отреставрированном Исаакии девушка-гид очень по-русски сетует: «Жаль, что не самый большой собор в мире». И быстро утешается: «Зато самый красивый». Поднявшись на колоннаду, оказываешься выше оставшихся в тени чернокрылых ангелов, совсем как у Вима Вендерса в «небе над Берлином». В памяти возникает бесконечная вереница его литературных эпитетов ускользающий, размытый, изменчивый, зыбкий, призрачный, непостижимый, тревожный, «город двойного бытия» по Гоголю, «город туманности, хляби и страшной двойственности» - по Достоевскому. «Самый отвлеченный и самый умышленный город в мире», неведомо как выросший из финских болот, чуждый России и одновременно символизирующий лучшее, что эта страна сумела создать, вновь застыл.

Да, в Петербурге по сравнению со столицей по-прежнему больше вкуса. В Москве рядом с Кремлем ставится коротконогий Жуков, возводится монументально-эклектичный Парк Победы с красно-кровавыми от ночной подсветки - фонтанами, а серафимчик-Высоцкий быстро дает трещину и отправляется в починку. В Питере все новые памятники (в основном работы М.Шемякина) соразмерны и уместны. «Арка Строителям Санкт-Петербурга» (со странным столом, в который вдавлена карта города на ней лежат трубка, череп, подсвечник и графин для вина) расположена в сквере против Сампсониевской церкви на Выборгской стороне. «Нос майора Ковалева»> прочно приделан к стене одного из домов возле Садовой. «Сфинксы» — памятник жертвам политических репрессий — обращены ликом жизни к городу, а ликом смерти к печально знаменитым «Крестам» - через Неву.

А крошечного «Чижика-Пыжика» Резо Габриадзе и вовсе не найти, не зная точного места и не обратив внимания на странную толпу у Фонтанки, упорно что-то высматривающую в водах реки.

Питер и Москва — старая ревность, вечная вражда. Но при всей любви к Питеру приходится признать, что если Москва меняется на глазах (идет бурное строительство, один за другим возрождаются старые особняки, жизнь непонятно как, но улучшается), то в Питере все как будто остановилось. Город застыл, снова начал ветшать. Даже «Форд» куда-то исчез. Его место занял Александр . Тяжеловесная конная статуя прочно впаяна (якобы вре

менно, но верится с трудом) все в тот же пьедестал.

Лишь «карточный» телефон все еще жив. Грустная бабушка на Невском методично, одну за другой, протирает мокрой тряпкой знакомые зеленые кабинки. «Если же Петербург не столица, то нет Петербурга», — сказал в начале века Андрей Белый.

Писатели и художники

Дом писателей - особняк Шереметева на Шпалерной - сгорел два с половиной года назад. На реставрацию стали изыскивать средства - помогли мэрия и фонд Сороса, довольно активно меценатствующий в Питере. Нужной суммы не набралось, но разрушение дома приостановили. Говорят, что Собчак подписал контракт с турецкой фирмой о реставрации трех особняков: одного — писателям, другого - городу, третьего — фирме в качестве платы. Но у Собчака-то власти больше нет. «Так когда же мы наконец получим свой дом?» — взывают члены бывшего Союза писателей.

Квартира художницы Инны Алевской возле Летнего сада (прежде она жила вместе с сестрой в бальной зале, точнее половине залы, отделенной перегородкой от соседей) напоминает волшебное домино. Этот мир создан ею: красно-зеленые стены завешаны до потолка картинами, пышные платья и зеленые туфли (остатки костюмов к райкинской постановке «Его Величество Театр») нанизаны на голые каркасы странных пюпитров; повсюду расставлены причудливые, сказочные фарфоровые изделия. А посреди — огромная гипсовая композиция по мотивам Пушкина «Гений и Злодейство». Ее негде хранить, кроме как дома, да и закончить трудно - нет материалов. Предыдущую работу «По философской лирике Гете» приобрел Русский музей.

Инна более 20 лет работает на старейшем в Европе, бывшем Императорском, фарфоровом заводе. Уникальный в мире завод сегодня с трудом сводит концы с концами вместо авторских работ гонит массовую продукцию. Впрочем, Инна не бросает его. Она просто рада возможности иметь место, материалы и работать - ежедневно по 10-11 часов.

Кладбище проектов

Аркадия Матвеевича Штейнплухта, дирижера оркестра «Моцартеум», я застаю уже поздно вечером. Под палевой лестницей, ведущей в поднебесье второго этажа (здесь высоченные, более 4 метров, потолки), — рояль. Повсюду рыже-коричневые, в тон лестнице, ветви засушенных цветов. Странный мир типичной для Питера коммуналки — в одном из роскошных доходных домов архитектора Хренова. Говорят, здесь любили останавливаться Есенин и Айседора Дункан.

Оркестр «Моцартеум» возник благодаря поддержке «Общества поощрения современного искусства», которым руководит Захар Коловский, создатель петербургского общества «А-Я». «Мы не преследовали никаких коммерческих целей. Нам просто хотелось чего-то своего», - рассказывает Штейнплухт. Вскоре «Моцартеум» отделился - фонд Коловского оказывает лишь «поддержку проектам» («мы помогаем людям понять, что им нужно»). Стало труднее, тем более что при оркестре возник еще и хор. Сначала репетировали в Пантелеймоновской церкви, принадлежащей Министерству обороны («там изумительная акустика»), потом в Доме культуры глухонемых («пока и они не подняли аренду»), а в последнее время в Доме офицера («правда, кто-то накатал анонимку, и нас попросили пока не репетировать»). За время своего существования «Моцартеум» дал около 30 концертов в филармонии (билет там по-прежнему стоит около трех тысяч); играл в Мариинке, был в Швеции, во Франции. А сегодня оркестр оказался «на грани гибели».

«В чем их ошибка?» - спрашиваю я Коловского. «В том, что они сделали ставку на коммерцию, захотели зарабатывать деньги сами». - «А что бы было, не сделай они этой ставки?» «Умерли бы раньше».

«Мы искренне пытались иметь свое лицо, найти понятную интонацию. В идеале нам просто нужен свой зал, и все, признается Аркадий Матвеевич. И вдруг у него вырывается горестный возглас: Ну что же делать, если я плохой организатор?» «Мы живем на кладбище проектов»- сокрушается позже Захар Коловский.

Банкомат или военкомат?

История почти анекдотическая. Некто прибыл в Питер из Москвы, имея в кармане пластиковую карточку, которой он решил воспользоваться. Пришлось обойти все банки и отели банкомат нашелся лишь в «Астории». А на вопрос: «Не подскажете, где здесь у вас банкомат?» получил ответ: «Молодой человек, вам, наверное, военкомат?» Одно из объяснений нового питерского заСТОЯ все деньги в Москве. Что отчасти действительно так. Да, разумеется, федеральный бюджет Петербурга раз в десять меньше, чем столичный. Но город меньше и народу не столько, да и бизнес здесь занимает куда более скромное положение. А нет бизнеса нет и меценатства. «Нет в Питере и шальных денег. Да и вообще куда нам тягаться с Москвой центром взяточничества и поборов со всей страны», — говорят петербуржцы. По этой части Питер вполне мог бы составить достойную конкуренцию, скажем, прибалтам, если бы не отвратительный инвестиционный климат в России вообще и в Петербурге в частности.

Два года назад состоялись Игры доброй Воли город вымыли, привели в порядок. И теперь Петербург по-маниловски мечтает провести у себя Олимпийские игры 2004 года. Обсуждают и еще один глобальный проект «Дельфийские игры» — возрождение древнегреческой Олимпиады искусств. Может, сама идея как-то и выкристаллизуется, но в любом случае на это нужны огромные средства. Пока же средств хватило лишь на выпуск замысловатого плаката с древом искусств и опечатками почти на всех языках. Еще некоторую сумму город потратил, чтобы напечатать приглашения на церемонию открытия Олимпийских игр-2004 - с золотым корабликом и точным указанием даты, времени и места на трибуне. Мое приглашение (за номером 343) свидетельствовало о том, что в третьем тысячелетии стадион имени Кирова будет носить все то же славное имя...

В книжном мире

Что в Питере печатают? Что читают? Первое место, куда я попадаю, овевает восточными благовониями и успокивающей музыкой. Магазин «Роза Мира» по иронии судьбы расположен почти под шемякинским «Носом». Он предлагает книги по всем мировым религиям, народному целительству и восточной медицине, психологии, ворожбе и магии. Здесь есть кафе и служба астрологии, можно записаться на прием к врачу тибетской медицины и посетить «институт экологии пневмосферы». Похожий на индуса юный красавец по имени Агван «я не оттуда, просто мои родители увлекались индуизмом» - предлагает на выбор талисманы («религий много, Господь един, просто религиозная обрядность разная в разных странах»). Его напарник - русский богатырь Сергей - бросил перед тем службу у казачьего атамана Вячеслава Сергеева (был его личным телохранителем): «Больше всего мне нравится в «Розе Мира» то, что мы действительно соблюдаем принцип жесткой нейтральности. К нам может прийти любой».

В магазинах и частных издательствах друж но сетуют: 90 процентов продаваемых в элитарных магазинах книг - эзотерика. Здесь, как и в Москве в начале 90-х, издательская жизнь балансирует на грани выживания. Но кое-что все же удается осуществить. Издательство «Глагол» выпустило альбом «Художники русской эмиграции» и художественный справочник «Золотой век», продолжает серию альманахов «Минувшее» и «Лица». «Феникс» специализируется на архивной литературе. В «Издательстве Чернышова» вышло уникальное издание о санкт-петербургских кладбищах, два тома из трехтомника «Святыни Санкт-Петербурга» (авторы В.В. Антонов и А.В.Кобак). Но статистика удручает. Любая книга продается по меньшей мере раза в три хуже, чем в Москве. Единственный выход брать книги и ехать продавать их в столицу. Впрочем, коммерция - удел не всех. «Да, мы умираем, но торговлей заниматься не будем — не умеем и не хотим», — признается один издатель.

В Питере десятка два разнообразных литературных кружков. Они могут существовать, никак не соприкасаясь друг с другом. Случайно я попадаю в один из НИХ на 9-й линии Васильевского, где в свое время жили Сумароков, Соллогуб, Мандельштам и где распола гался известный ресторан «Лондон», любимый Куприным. В квартире с красивым эркером собираются поэты. Читают стихи, хвалят друг друга, критикуют других и обсуждают, кто станет следующим номинантом на Нобелевскую премию. Веет духом 70-х, но меня уверяют, что так всегда было и будет. В Питере надо учиться видеть то, что трудно разглядеть.

Вот тут-то я и слышу гордо прокламируемый тезис: «Ленинград - образцовый провинциальный город. Здесь обкатывались запреты, которые позже применялись в других местах. И сегодня, возможно, именно Петербург остается образцом для провинции». Куда подевались энтузиазм 80-х и 90-х, убежденность, что Питер станет истинной столицей России, по крайней мере культурной?

Впрочем, появилось объяснение: Петербург мост между провинцией и Западом. Москве эту роль не сыграть. «Мы будем этим мостом, с жаром уверяют друг друга участники литературного салона и добавляют: - Нам надо не просто держаться на плаву, а куда-то плыть». Диссонансом звучит тихая реплика: «Только мы уже все давно потонули...» ... Блок, проходя однажды мимо Инженерного замка, остановился и снял шляпу. «Люблю я это место. Вот, дичает город, скоро совсем зарастет травой и от этого будет еще прекраснее. Но разве вам грустно при виде этих руин? Вижу, что нет, ― и это совершенно справедливо. За руинами всегда новая жизнь...» Может, Блок прав?

Журналисту полагается освещать явление с разных сторон так и Петров-Водкин «обходит» вещи по кругу, грезит «идеей движения», а в годы революции пристально исследует преломление ложечки в стакане чая. Ненавидя попов, по-крестьянски религиозен. Что находило отражение и в концепции: не отвергает божьего предметного мира, не разлагает его на запчасти и не пытается переустроить - просто ищет новые ракурсы.

Смотреть же предпочитал сверху (журналисту вредно углубляться), придумав в оправдание теорию «сферической перспективы». Впрочем, не только в небесном разбирался, но и в земном: «С большим знанием передает Петров-Водкин шерсть в свитере «Автопортрета», писалось в первой монографии о нем, и блестящую поверхность шелка в воротнике платья Анны Ахматовой...» Отсюда и философия его: не «все во всем», но «все рядом со всем». Пушкин и Белый, скрипка и селедка, Сезанн и Федоскино; расписывает храм XII века в Овруче и собирается (но не успевает) сотворить фрески во Дворце Советов...

Наконец, журналист, как завещал классик, должен быть пропагандистом и агитатором. С этим справлялся плохо. Ему нечего было жалеть в прошлом - как «мирискусникам»; ему нечего было искать в будущем как футуристам. Он был здесь и сейчас: хамоватый мужик с Волги, даром что Петров, так еще и Водкин! (Недаром мудрый Бенуа углядел в нем выгодного героя - «символиста от сохи».) «Уж очень аристократический дом, приходится каждый раз пялиться в крахмальные рубашки...ся, приехав в Москву, матушке.

Сколько лет я дышал взаймы, На тургайской равнине мерз, Где столетняя моль зимы С человека снимает ворс, Где буксует луна по насту, А вода разучилась течь, И в гортань, словно в тюбик пасту, Загоняет обратно речь? Заплатил я за все сторицей: И землей моей, и столицей, И погостом, где насмерть лечь. Нынче тщательней время трачу, Как мужик пожилую клячу. Одного не возьму я в толк: У кого занимал я в долг Этот хлеб с опресневшей солью, Женщин, траченных снежной молью, Тишину моего труда, Этой водки скупые граммы И погост, на котором ямы Мне не выроют никогда?

C лово «ЗОНА» ПРОЧНО ВОШЛО В наш язык благодаря зекам советской эпохи, братьям Стругацким, режиссеру Тарковскому, писателю Довлатову и другим.

«Зона», о которой здесь речь, создана при активном участии иностранных партнеров: швейцарской компании Chronolux и французской фирмы S.T.Dupont, специализирующейся на дорогих аксессуарах (зажигалках, ручках и т.п.). За настоящую колючую проволоку, опутывающую по периметру весь зал, были помещены произведения нескольких московских художников и витрины с «индийской коллекцией» Dupont (средства извлечения огня с XVIII по ХХ век из разных стран мира).

Участники были немногочисленны, но все разные: Елена Елагина и Игорь Макаревич, Андрей Безукладников, Андрей Попов, Валерий Кошляков, Евгений Нестеров, Владислав Мамышев (Монро), Екатерина Козлова, Александр Лившиц.

«Высокий стиль» больших «неоклассицистских» панно на фотообоях (серия «Города героев»> Кошлякова) поддержан «античными» фрагментами мозаик на бетоне Козловой. На другом полюсе - обитатели «зоны»: крыса с мухой на морде (фотопанно Нестерова) и монументальные «Паразиты» Елагиной и Макаревича - своеобразные «антирельефы» из металла. А между ними - вся жизнь: повседневные предметы и житейские ситуации на акварельных листах Лифшица, поиски харизмы мировых знаменитостей в серии фотоинсценировок Монро, шутливые сказочные персонажи рисунков Попова и жутковатые фантастические полурастения-полуживотные в фотокомпозициях Безукладникова.

Однако разношерстная на первый взгляд экспозиция «Якутгалереи» это единый проект, представляющий собой взгляд из эпохи постмодерна на эстетические утопии уходящего столетия.

Поэтому не случайно он обнимает собой целый мир со своей мифологией, «большим стилем» и прозой повседневности. Если в начале века творец заключал себя в недоступную для толпы «башню из слоновой кости», то в конце столетия он переместился в «30ну», за колючую проволоку. «Осажденное» эстетическое начало стремится вырваться на свободу. Колючая проволока, конечно, преграда, но ее можно преодо