Момент заблуждения

Из преемников в президенты: от катастрофы к триумфу

Одну из фундаментальных аксиом мирового политического процесса, непреложность которой всего несколько месяцев тому назад представлялась раз и навсегда подтвержденной опытом двух с лишним столетий развития демократических режимов Старого и Нового Света, ныне можно считать убедительно — и в своем роде даже блестяще - опровергнутой. «Сделать из вчерашнего серого чиновника сегодняшнего всенародного лидера нельзя. А громоздить одну на другую попытки опровергнуть это правило - не только ошибочно, но и преступно. Потому что случайные люди вообще не становятся президентами великих стран», писал в «Итогах» автор этих заметок совсем недавно, в середине июня 1999-го.

Прошло чуть более полугода. Случайный человек, Путин Владимир Владимирович, избран президентом великой России. Истина оказалась не столь уж надежной. Во всяком случае, не столь универсальной.

Проще всего было бы, наверное, ответить на обвинения в недостатке проницательности и дальновидности, продолжив цитату ровно с того места, на котором мы только что ее оборвали. «Или Россия — страна недостаточно великая?» эту оговорку мы позволили себе сделать тогда, поддавшись чему-то вроде полемического максимализма. Но теперь она перестает выглядеть вычурным элементом риторического декора. Проще всего было бы действительно настаи вать на том, что «случай Путина» сам по себе нисколько не опровергает наших представлений о всепобеждающей мощи демократии, способной уберечь общество и государство от всяческих нелепостей. В том-то, дескать, и дело, что закон этот применим не ко всякому обществу, а к зрелому, и не ко всякому государству, сложившемуся и устоявшемуся...

Так, шаг за шагом, аргумент за аргументом, мы и пришли бы к унылому выводу: политические события последних месяцев вместе с увенчавшим их избранием второго президента Российской Федерации представляют собою во всей своей совокупности лишь особенно наглядное доказательство того, как мало у нас оснований считать свою страну полноправным членом клуба «взрослых» мировых держав. И, соответственно, как мало у нас поводов обижаться на тех, кто причисляет Россию к «третьему миру», к разряду стран «развивающихся». Мол, награждение титулом «Его превосходительства Президента» какого-нибудь вчерашнего армейского лейтенанта или, того пуще, туземного царька, богато декорированного перьями экзотических птиц, ни чьей убежденности в величии демократии поколебать не может. Ну, а Россия все ж таки побольше любой из многочисленных Гвиней будет, вот в ней и не лейтенанта, а целого подполковника госбезопасности в «Его превосходительства» выносит. Правда ведь?

Нет, не правда. Не правда, потому что примитивно слишком.

Школа смирения

В отличие от «тропических демократий», где претендент на президентское кресло хладнокровно переступает через труп или, в лучшем случае, кандалы предшественника, следуя по пути, проложенному «группой революционно настроенных единомышленников» или взводом не обремененных лишними комплексами молодцов под командованием очередного Боба Денара, российская демократия заслужила право именоваться таковой без всяких кавычек по краям и без каких-либо иронических «знаете ли» и «прости, Господи» посередине. Владимир Путин сделался президентом России в результате всеобщих, прямых, равных и тайных выборов, регламент которых, построенный на разработанном и утвержденном полномочным парламентом Законе о выборах президента РФ, по имеющимся на настоящий момент сведениям, не был нарушен, во всяком случае настолько серьезно, чтобы появились основания ставить под сомнение победу Путина как таковую. Большинство недвусмысленно зая вило нам о своем выборе.

И, очевидно, это наша собственная проблема, что подобный выбор так до сих пор и не представляется нам достаточно обоснованным. В буквальном смысле слова: большинству вот хватило аргументов, которыми сам Путин и его штаб обосновывали справедливость собственных претензий на высшую власть в Российском государстве, а нам - нет. Разумеется, нам следует с этим дефицитом смириться.

Алексис де Токвилль, автор созданного полтора века назад классического труда «О демократии в Америке», посвятил немало страниц такому смирению перед авторитетом большинства. И писал, например: «Моральная власть большинства отчасти основана на представлении о том, что собрание, состоящее из множества людей, обладает большими знаниями и мудростью, чем один человек... Это - теория равенства, распространенная на умственные способности человека, учение, которое наносит удар человеческой гордости в ее последнем убежище. Поэтому меньшинству нелегко принять его, и оно привыкает к нему лишь со временем..…» Нам нелегко тоже. Мы тоже, наверное, привыкнем лишь со временем. Но мы вправе потратить это время как раз на то, чтобы все-таки разобраться в деталях: к чему же, собственно, мы привыкаем.

Мы привыкаем более или менее спокойно трактовать тот чудовищный по сути своей факт, что большинство российского общества своим голосованием уверенно поощрило власть за устроенную ею кровопролитную войну белых против черных. Именно так: война в Чечне, как явствует из анализа методов, уже примененных и применяемых до сих пор федеральными войсками, а также из наблюдений за спокойным удовлетворением, поселившимся на лицах нынешних лидеров страны, это война, основной смысл которой заключается попросту в том, что белые бьют черных. И белое большинство самому этому избиению радо, методами его вполне довольно, более того, в глубине души (на самом дев глубинах миллионов душ) было бы не прочь довести его до полного уничтожения черного - в данном случае кавказского меньшинства.

Мы привыкаем довольствоваться теми «десятью-пятнадцатью процентами», в которые лидеры российских правых сил оценивают (вспомним тут хотя бы заявления Сергея Кириенко в выборную ночь) вероятность того, что новый президент захочет действительно построить свою стратегию на либеральных экономических и политических принципах, привлекая для осуществления этой стратегии специалистов, придерживающихся последовательно либеральных убеждений. И учимся при этом не вслушиваться слишком пристально и не понимать слишком буквально звучащие из уст только что победившего кандидата слова горячей благодарности в адрес коммунистических вождей и отставных премьеров, известных своим преклонением перед заповедями консервативного государственного дирижизма.

Мы привыкаем как бы отстраненно следить за отчаянной борьбой, которую ведет команда авторов либеральной программы нового президента: сама организация работы над созданием этой программы была построена на принципах, с которыми государственная административная машина - с ее традициями, ее тяжеловесным этикетом, ее уродливой моралью — смириться не могла и не хотела. Теперь схватка продолжилась с еще большим ожесточением: речь пошла о предстоящих в ближайшие недели назначениях на ключевые посты в экономическом блоке

правительства. Сторона, в этой схватке с Центром стратегических разработок Германа Грефа защищающая свою высшую ценность «преемственность» административного самовластия времен зрелого ельцинского домостроя, не намерена ни скрываться сама, ни скрывать свои позиции: уж чего-чего, а агрессивности, если не воинственности, к примеру, в интервью Бориса Березовского, опубликованном «Ведомостями» в минувшую пятницу (едва только была торжественно представлена экономическая программа), хоть отбавляй.

Мы привыкаем, наконец, искать — и находить! Ответы на вопросы об основах мировоззрения нового российского вседержителя, о непреходящих, с его точки зрения, ценностях, о достоинствах его личности не там, где предлагает нам их искать вымирающая индустрия пиара и стремительно возрождающаяся система официальной пропаганды, а там, где они действительно есть. Не в спешно изданных книжках, несущих на себе печать оторопелого изумления интервьюера, чьему благодарному вниманию предлагает свои незатейливые истории вчерашний маленький провинциальный чиновничек, ныне превратившийся в кумира. Не в беседах перед телекамерой с обмирающим от умиления и восторга провозвестником «право-национальной революции», исполненным благодарности за то, что завтрашний президент всех россиян разрешил ему потрогать свою собачку. А в самой цепи событий, обусловивших возведение рядового бойца президентской гвардии в ранг официального наследника кремлевского престола.

В состоянии краха

Это, пожалуй, надо считать везением: у нас есть возможность начать отсчет от точной даты. Сегодня можно уверен но указать момент, когда поиск новой конфигурации для пирамиды российской власти не просто встал на очередь дня (он стоял таким образом, пожалуй, еще со дня победы Бориса Ельцина на выборах 1996 года), не просто начал осознаваться как насущная, полная практического смысла задача, но сделался самим этим смыслом единственным смыслом существования высшего российского политического сословия.

Часы президентской гонки, по существу, были пущены 5 ноября 1998 года. В этот день Конституционный суд РФ огласил вердикт, окончательно запрещающий Борису Ельцину выдвигать свою кандидатуру на третий президентский срок. То безразличие, с каким официальный Кремль сначала на блюдал за рассмотрением вопроса в КС, а потом принял вынесенный вердикт, показывает, что суд лишь подвел строгий юридический фундамент под решение, уже и так твердо принятое самим президентом.

На взгляд из президентских покоев тогдашняя ситуация и впрямь выглядела катастрофической. Сам «Дед» был плох. На протяжении нескольких предшествовавших месяцев количество «плановых отпусков», «давно предусмотренных обследований», «незначительных простуд» и «обычных бронхитов» вышло далеко за рамки не только разумного, но и правдоподобного. Бориса Ельцина все реже и на все более короткие периоды времени удавалось выводить из состояния «работы над документами». Каждый его визит в кремлевский кабинет подавался прессой как экстраординарное, почти сенсационное событие. Кроме того, президент начал, в буквальном смысле, заговариваться: любое его выступление на публике, любой контакт с зарубежным визитером угрожал обернуться очередными импровизациями, раз от разу все более нелепыми и все более болезненно воспринимаемыми даже испытанными ветеранами «банной диплома тии». Широкое хождение получили слухи о том, что операция на сердце, сделанная президенту осенью 1996-го, была не столь уж успешной и теперь дает все новые и все более тяжелые осложнения. В Москву несколько раз приезжал для консультаций профессор Дебейки.

27 ноября представитель администрации президента впервые публично признал, что Борис Ельцин перенес несколько инфарктов, в том числе и в период избирательной кампании 1996-го: по существу признание не содержало в себе ничего нового, но было воспринято как свидетельство некоего психологического перелома, наступившего в президентской команде. В этом смысле еще более знаменательным стало другое заявление, сделанное всего несколькими днями позже Олегом Сысуевым, в то время первым заместителем главы администрации: «Известно, что сейчас президент, мягко говоря, не имеет достаточно высокой популярности у населения. Мы это открыто признаем...» Журналисты заговорили о том, что президентский штаб полностью деморализован.

Неделю спустя следует запоздалая реакция: Борис Ельцин радикально меняет состав руководства своей администрации. На место Валентина Юмашева назначен Николай Бордюжа, за которым оставлены и обязанности секретаря Совета безопасности. Впрочем, Юмашев, как и Татьяна Дьяченко (формально уволена и она), на самом деле сохраняет, конечно, все свое влияние.

Массовая чистка лишь подстегивает миграцию чиновников всех рангов из президентского лагеря под знамена стремительно набирающего политический вес Юрия Лужкова, которая и так приняла уже характер панического бегства. Еще 19 ноября московский градоначальник объявляет о создании своей партии «Отечество», которая немедленно получает контроль над всем «державническим» крылом российского политического фронта. Хозяин столичной мэрии больше не считает себя обязанным скрывать свои намерения сначала получить контроль над Думой, а потом взять и президентскую высоту. 24 декабря Борис Ельцин, беседуя с ру ководителями федеральных телеканалов, произносит свою знаменитую фразу «кто-то рвется впереди паровоза...» и предостерегает «некоторых претендентов» от преждевременного начала избирательной кампании.

Механизмы «паровоза» меж тем дают все новые сбои. 17 января президент госпитализирован в ЦКБ с неожиданным диагнозом «острая кровоточащая язва». Едва завершив лечение, он снова оказывается на больничной койке по тому же поводу, но сообщение об этом уже даже не способно никого особенно взволновать: «Коммерсантъ» помещает сообщение о госпитализации главы государства на третьей странице.

Все это время администрация с огромным трудом - и с огромными политическими потерями пытается выбраться из жестокого политического кризиса, спровоцированного августовским дефолтом, отставкой правительства Кириенко и заведомо обреченными на провал попытками вернуть Виктора Черномырдина в кресло главы правительства. Вскоре, однако, выясняется, что надежды на перехват инициативы, появившиеся было с назначением Евгения Примакова премьер-министром, на самом деле призрачны: слишком унизительной была сама процедура «сватовства» нового премьера.

Примаков демонстрирует все большее своеволие, все большее пренебрежение позицией главы государства. Своего пика эта фронда достигает 25 января уже нового, 1999 года, когда премьер направляет в Госдуму проект своего «пакта о взаимных гарантиях». Кремлевские стратеги впадают в панику, считая, что глава правительства намеревается по договоренности с Думой оттеснить президента и администрацию от реального управления страной. Два дня и две бессонных ночи уходит на то, чтобы найти примитивную и откровенно слабую защиту от опасной инициативы: Борис Ельцин дает распоряжение рассмотреть проект «пакта» на Совете безопасности, где его и предполагается похоронить. Когда в конце февраля в прессу впервые просачиваются сообщения о переговорах между Лужковым и Явлинским на предмет возможного стратегического союза в ходе парламентских выборов, в Кремле распространяется убеждение, что в случае объединения усилий этой пары еще и с Примаковым ресурсов для сопротивления не останется никаких. 25 февраля Ельцин в телеобращении заявляет, что Евгений Примаков будет работать во главе правительства до 2000 года. Наблюдатели встречают этот жест саркастическими, а местами ерническими комментариями. Примаков принимает подарок с хорошо заметным высокомерием.

В интересующем нас смысле этот эпизод с попыткой Бориса Ельцина купить снисхождение Примакова, быстро набирающего силу и популярность, за гарантии неприкосновенности премьерского статуса тоже может считаться этапным. Именно в этот момент становится особенно хорошо видно, насколько остро стоит для Кремля проблема преемника и насколько беспомощным чувствует себя перед лицом ее президентский штаб. Предлагая какие-то «гарантии» самому опасному и успешному своему сопернику - Примакову, Кремль фактически признал, что не имеет в запасе ни единой перспективной В политическом смысле альтернативной кандидатуры, ни единой жизнеспособной идеи. Это звучало так же жалко, как звучит за шахматной доской предложение ничьей, сделанное игроком, только что «зевнувшим» ферзя.

Степень отчаяния, охватившего Кремль, очень наглядно проявилась и в еще одном, совсем уж анекдотическом, эпизоде. Сегодня, оглядываясь назад, понимаешь совершенно отчетливо, что распущенный Никитой Михалковым на рубеже 1998-1999-го слух о твердости его намерений претендовать на российское президентство, был не чем иным, как вполне остроумным и весьма эффективным элементом рекламной кампании выходившего на экраны фильма «Сибирский цирюльник». Тогда — по ходу немыслимо шумной подготовки к невиданно помпезной премьере фильма в КДС 20 февраля - это, конечно, не было так ясно. Но подозрения возникали у всякого, кто становился свидетелем этой пиаровской вакханалии. Тем не менее в околопрезидентской чиновничьей среде, в том числе на самом высшем ее уровне, нашлась масса людей, которые с тоски и отчаяния готовы были на полном серьезе обсуждать «кандидатуру» Никиты Сергеевича, густо пропитавшего свои усы одеколоном «Юнкерский №3».

А что же тем временем Путин Владимир Владимирович? Он-то где был все это время? Где, где... В ФСБ. Где ж еще.

Все, чем будущий триумфатор отметился в этот катастрофический для президента Ельцина и его окружения период, - участие в шумном спектакле, устроенном Борисом Березовским вокруг саморазоблачений некой особо засекреченной группы сотрудников спецслужб, которой якобы было заказано убийство олигарха. Скандал разгорается настолько ярко, что два дня спустя в него приходится вмешаться самому президенту: он вызывает Путина в резиденцию Горки-9 и дает распоряжение в месячный срок проверить и доложить ему, «чем занимается спецслужба и что за люди в ней работают». Директор ФСБ увязает по уши в подготовке обещанной президенту кадровой чистки и вновь удаляется куда-то далеко за кулисы политического театра. На авансцену его выведут совсем другие события, другой сюжет, который пока еще очень медленно, почти незаметно со стороны разворачивается на только что описанном нами фоне.

Точка отсчета

В первых числах декабря 1998-го свою атаку на Кремль на чинает Юрий Скуратов. Чуть позже, в январе, в «Новой га

зете» появится публикация, в правдоподобие которой в губернаторского сообщества, а Евгений Примаков выступает первый момент поверить будет очень трудно. Однако теперь можно не сомневаться, что именно так дело и обстоясвою роль вполне двусмысленно.

ло: в основе многомесячной скандальной эпопеи, быстро Сразу после второго голосования заявление прези превратившейся в политический кризис чудовищной модента, к которому Кремль заставил присоединиться и Прищи и разрушительной силы, лежала банальная ссора Генемакова: в нем после всех реверансов в адрес СФ говоритрального прокурора России с его собственным завхозом. ся, что «борьбу с преступностью могут вести только моУправляющий делами российской прокуратуры Надир рально незапятнанные люди». И в тот же день (17 марта) Хапсироков возжелал не больше не меньше как поста пердемонстрация фрагментов скандальной пленки в ночных вого заместителя Генпрокурора РФ. Скуратов ему отказал. «Вестях» на РТР.

Хапсироков нашел себе в этом споре влиятельного союзНемедленно вслед за этим второе прошение Скуратова ника в лице своего кремлевского коллеги Павла Бородина. об отставке, которое вскоре будет им же дезавуировано. И Скуратов решил, что лучшей обороной и в этом случае бувсего через несколько дней — легко и свободно «утекающее» в прессу письмо Генпрокурора президенту с сообщедет нападение.

8 декабря 1998 года Юрий Скуратов, встречаясь с групнием о создании правительственной комиссии по возврапой думских депутатов, заявляет о распространении коррупщению незаконно перемещенных за границу капиталов: ции в «высших эшелонах власти». Пресса трактует это заявтекст письма, по всей видимости, был заранее согласован Примаковым и, как считали тогда обозреватели, был расление как намерение прокурора поучаствовать в скандале, начавшемся с деклараций о коррупции в правительстве, считан именно на деятельную реакцию премьера. сделанных за месяц до того Григорием Явлинским и позже Консультации президента с губернаторами, полные оберешительно опровергнутых Евгением Примаковым. Однако щаний и намеков на всяческую благосклонность Москвы в в дальнейшем выясняется, что Скуратов играет все-таки в обмен на поддержку в «деле Скуратова». И почти параллельно организованные премьером беседы с лидерами лесвою, «отдельную» игру.

Неделей позже он развивает инициативу: воспользового думского большинства, на которых обсуждаются первавшись как поводом своей поездкой в Грецию в рамках спективы подготовленного Генпрокуратурой к официальнорасследования дела компании «Голден АДА», Генпрокуму открытию уголовного дела по обвинению Павла Бородирор заявляет о готовности «разоблачить всех чиновников, на и Татьяны Дьяченко во взяточничестве.

причастных к махинациям с алмазами и золотом». ОсобоБесчисленные речи, интервью и пресс-конференции го шума, впрочем, и эта угроза не вызывает. Но те, в кого Скуратова с так и не приведенными в исполнение угрозами на самом деле метит Скуратов, понимают, что медлить с раскрыть подробности расследования деятельности в Росответным ударом больше нельзя. И запускают механизм сии компании «Мабетекс», обыски в коммерческих струкубийственной, как они уверены, интриги: снятая в нехоротурах, связанных с бизнесом Бориса Березовского, ожидашей квартире на Большой Полянке кассета, на которой ния сенсационных результатов визита в Москву прокурора толстый дядька по имени Юра кувыркается в постели с двуШвейцарии Карлы дель Понте, а потом разочарование скумя девицами под пьяные голоса из-за стены - «и Ленин, постью и бессодержательностью реплик, брошенных ею такой молодой...» по цепочке переходит от Хапсирокова журналистам.

через Бородина к тогдашнему главе президентской адмиВ одной из пауз 19 марта - новая перетряска кремлевнистрации Николаю Бордюже.

ских кадров, когда только что уволенный с постов главы адфевраля 1999-го генерал Бордюжа демонстрирует виминистрации и секретаря Совбеза Николай Бордюжа позводеозапись самому «Юре». В итоге крайне неприятного разляет себе говорить с президентом в неслыханно резком тоне говора Генпрокурор подписывает свое прошение об отстави впервые называет «камарильей» компанию Юмашева, ке «по состоянию здоровья» и укладывается в ЦКБ. Кончено? Дьяченко, Волошина, Березовского и Абрамовича.

Почти всем участникам схватки показалось, что о генпрокуПиком напряжения, ярости и одновременно отчаяния рорском бунте можно забыть навсегда. Но они, очевидно, в Кремля можно считать 2 апреля: глубокой ночью замести тот момент упустили из виду еще одну персону, расценивтель прокурора Москвы Вячеслав Росинский подписывает шую всю эту историю как весьма многообещающую.

постановление о возбуждении уголовного дела против ГенВ «дело Скуратова» внезапно вмешался Юрий Лужков: прокурора, а утром выпускается указ о временном отстранеразворачивая сложную игру с губернаторами, активно собинии Скуратова от должности.

рая их в антипрезидентский фронт, он моментально сообраБлиже к полудню того же 2 апреля Владимир Путин и Серзил, что Совет Федерации, которому вскоре предстояло расгей Степашин сопредседатели созданной двумя неделями смотреть вопрос об отставке Скуратова, оказывается исклюраньше Межведомственной комиссии Совета безопасности, чительно выгодной площадкой для очередной схватки с которой поручено проверить «достоверность информации о проступках, порочащих честь и достоинство» Генпрокурора, Кремлем.

Дальше события развиваются стремительно, с каждым на совместной пресс-конференции подтверждают подлинднем загоняя ельцинскую команду во все более безнадежность видеозаписи со Скуратовым и проститутками, сообщаную оборону, не давая ей ни вздохнуть, ни охнуть. Основют, что ублажавшие Генпрокурора «жрицы любви» обращались в МВД и ФСБ с просьбой о защите, берут на себя ответные этапы развития этого сюжета, точнее, все ускоряющегоственность за возбуждение уголовного дела, указав, что ся и все менее контролируемого скольжения вниз, оставили именно они передали собранные материалы и результаты по себе куда как яркие воспоминания.

Три проваленных Кремлем попытки добиться утвержде экспертизы в московскую прокуратуру. Стоп. Вот оно.

ния отставки Генпрокурора в Совете Федерации: 17 февраля, Если задача, которую мы перед собою поставили, накогда дело неожиданно откладывается «до выздоровления Скуратова, чтобы он сам мог объяснить истинные причины щупать тот момент, когда в головах ближайших президентсвоего ухода»; 17 марта, когда сенаторы официально отверских советников внезапно родилось парадоксальное решегают отставку («против» подано 142 голоса); 21 апреля, когда ние, когда сам президент, воздев к небу указательный панедавно возведенный в ранг главы президентской админилец, вдруг сказал «O!», - так вот, если такая задача имеет рестрации Александр Волошин выглядит на трибуне СФ смешшение, то нам следует пристально вглядеться именно в эту но и жалко, Юрий Лужков предстает признанным лидером сцену. Перед шеренгой телекамер сидели рядом Степашин и Путин. Но выглядели они очень по-разному. Степашин, красный как рак, угрюмо молчал, уперевшись взглядом в стол, и весь его вид свидетельствовал о том, в каком унынии и в каком отвращении к самому себе он пребывает теперь, когда он вынужден по локоть запустить руки в грязную жижу скуратовского скандала. И рядом Путин - чувствовавший себя совершенно в своей тарелке: он говорил много, легко и уверенно, и в самом тоне его слышалась не только спокой ная решимость довести порученную операцию до полного изведения противника, но и какой-то особый, почти веселый кураж.

Этот кураж дорогого стоил в дни, когда из Кремля стали уже не уходить, а, ничуть не стесняясь, уносить ноги. Когда у остававшихся и сохранивших преданность президенту висели, как бульдоги на ляжках, следователи из федеральной прокуратуры, раскручивавшей дело о швейцарских кредитных карточках. Когда думское большинство упорно проталкивало процедуру импичмента ее-то тоже нельзя упускать из виду - _ к победному голосованию.

Итак, 2 апреля 1999 года: выбор сделан. Все дальнейшее продвижение шаг за шагом, решение за решением, кризис за кризисом к превращению этого выбора в реальность. Иногда продвижение осознанное и осмысленное, иногда спровоцированное минутным перепадом в настроении президента. Тут и громоподобное ельцинское «не так сели!», возвестившее конец правительства Примакова. И позорная «битва при Бочаровом ручье», когда Николай Аксененко, без спросу явившись в сочинскую резиденцию президента, продемонстрировал, что он, а не беспомощный и бессильный Степашин, держит в кулаке правительство. И отставка Степашина в начале августа, проведенная словно намеренно, самым унизительным для него способом. И, наконец, исполненная подлинного трагизма сцена президентского «отречения» в новогодний вечер.

Если бы знать...

Говорят, в декабре 1999-го для Бориса Ельцина, обдумывавшего немыслимое, мучительное для него решение, стала едва ли не решающим доводом в пользу досрочного ухода в отставку фраза, вдруг брошенная одним из ближайших президентских конфидентов: «Поверьте, ведь вам сразу все всё простят...» Психологически прогноз оказался совершенно точным. Слезы, покатившиеся перед телекамерой по щеке «царя Бориса», будто бы смыли многие воспоминания, мучившие и заклятых врагов, и восторженных поклонников первого лидера новейшей России. Потрясающе мужественное решение президента заставило и нас многое простить ему. Почти все простить.

Но не этого преемника. Вернее, не те отвратительные обстоятельства все в совокупности: обстоятельства и места, и времени, и, главное, образа действия, в которых этот преемник был определен. И которые, в общем-то естественно развиваясь, воспроизводясь снова и снова, только все в большем масштабе и большей концентрации, привели его к победе на выборах.

Стало уже традицией, которой следуют многие авторитетные и опытные российские политики, в ответ на такой упрек начинать загибать пальцы: «Путин не нравится? Хорошо, переберем иные варианты: Черномырдин Виктор Степанович; Лужков Юрий Михайлович; Примаков Евгений Максимович; Зюганов Геннадий Андреевич; Явлинский Григорий Алексеевич. Эти каждый по-своему, что, лучше? Может, не будем продолжать?» Не будем. Какой, и правда, смысл продолжать, если дело как раз в том, что мерзкая свара вокруг Скуратова и его жалких и стыдных утех, разгоревшаяся в обстановке, когда весь президентский двор погрузился в пучину тотальной паники, а каждым из его недавних блистательных кавалеров в отдельности двигал только страх за собственную шкуру, — заместила собою многолетний процесс кропотливой политической селекции. Ах, если бы знать, что, когда прижмет как следует, на поддержку преемника можно будет бросить вот такие ресурсы... Ах, если бы держать в уме, что, когда останется совершить только последний рывок, можно будет рассчитывать даже и на досрочную отставку президента да еще точно выстроенную по форме и осуществ ленную в точно выверенный момент... Неужели хуже получился бы преемник, к примеру, из Сергея Дубинина или из Бориса Федорова? Именно что к примеру, почти наугад берем эти имена.

Они не хуже. Они просто-напросто раньше. Они – из той эпохи, когда Борис Николаевич со всем своим безразмерным семейством не успел еще в достаточной степени испугаться. Поэтому всесокрушающая мощь его употреблялась на дело, прямо противоположное: все силы шли на то, чтобы выдрать всякую хворостину, имевшую неосторожность проклюнуться и чуть окрепнуть в тени этого гигантского дуба. На голой земле, где не могло уцелеть ни травинки, ни кустика, и пророс Путин. На голой, тщательно вытоптанной, а местами и выжженной земле. Один.