ЗАПРОсто

Смоленская набережная

В дневниках Корнея Чуковского есть запись о том, как они с Борисом Пастернаком сидели на съезде комсомола. И вот на трибуне появился Сталин. Чуковский описывает экстатический восторг, охвативший и его, и Пастернака. Вообразите: два далеко не наивных человека, которым уже совсем не мало лет, сидят и внимают вождю. И ничего не могут да и не хотят с собой поделать. Переглядываются, улыбаются, слушают рубленые, многозначительные фразы Сталина. Потом, пишет Чуковский, они долго бродили по весенним московским улицам. И на душе писателей был праздник.

Чтобы оценить, что было почем в тридцать каком-то году, не требовалось специальной проницательности. Все уже было — и коллективизация, и всякие РАППы, и политические процессы. Что, не знали об этом Пастернак с Чуковским? Знали. Но восторг застилал глаза. Увлекались, как писал Достоевский, невиннейше.

Это увлечение, страстное желание быть подхваченным волной непонятного, но сладостного возбуждения, каждый может обнаружить в себе. Назовем его радостью подчинения. Холуйское чувство? О. безусловно. Но кому не случалось, зайдя в кабинет начальника и как-нибудь удачно с ним поговорив, услышав похвалу или даже просто почувствовав доверие к себе, испытать странную бодрость, некое, так сказать, вырастание крыл?

Время проходит, и начинаешь понимать все осталось как было, тебя использовали, и все такое. Вообще говоря, стесняться тут нечего. Без первоначального. несколько мазохистского ощущения радости подчинения, без счастья отдаться чужой воле был бы невозможен никакой менеджмент ни на одном уровне.

Я не голосовал за него. И не собирался. Я вырос в советской стране, и для меня аббревиатуры КГБ и КПСС - из самых выразительных эмблем зла. Я - сторонник люстрации и запретов на профессии для членов партии. Я против войны в Чечне. Да что толку, Сердцу не прикажешь Я вижу на экране телевизора несколько ироническую ухмылку аккуратного господина и начинаю улыбаться. Страшно вымолвить, но он нравится мне. Не как политик. Не как человек что я о нем знаю? Не как ВОЖДЬ -ну их к черту, этих вождей. А что, что тогда? Не толст, не худ; собой не хорош, но и не особенно дурен. Нечему радоваться, и нечему тут нравиться. Но чтобы изгнать из себя начатки чуковско-пастернаковского восторга, мне приходится делать специальное усилие.

Страна, как Татьяна, ждала кого-нибудь. Лет десять назад восторг вызывал Ельцин. В середине 90-х самые завзятые либералы умудрялись испытывать эмоциональный подъем при виде Чубайса и даже Гайдара. Потом образовался вакуум, и сейчас, когда в нем соткалась совершенно магически фигура, наступил идеальный момент для самоанализа. Главной чертой нового лидера, определяющей его восприятие, является одно простое обстоятельство. Он — чужой. Чужой для интеллигента потому что он слишком замазан в старой системе. Чужой для народа потому что интеллигентен. Он словно бы немножко немец (немой, не мой), и то, что он несколько непонятен, его самая сильная сторона. Заклинания «кто вы, кто вы?» на самом деле можно читать как призыв оставайся загадкой. И правь нами.

Дело не в естественном, хоть и дешевом, желании всякого человека и нации в целом избавиться от ответственности. Не в особом доверии к иностранцам. А в том, что он сумел создать впечатление Чиновной «никаковости», безличия, ровно и требуемого от демократического руководителя. Идеал правления, сформировавшийся за 10 лет, прост, и он вполне европейский, этот идеал. Чем меньше власть заметна, тем лучше. Душа ждала кого-нибудь неяркого. Как известно, всякая хорошо работающая демократическая система замечательна тем, что яркому лидеру категорически не дает прорваться к власти. Лидер «с идеями», могучий харизматик беда для развитой, спокойной страны. А нам очень хочется быть развитыми и спокойными. От риска устали все И те, кому есть что терять, и, кажется, даже те, кому терять нечего. Записная книжка Ивана Бунина, которую он вел в Одессе осенью 1920 года. «Очень глупый, очень бодрый, очень честный и очень левый старичок в сапожках и блузе, плечи которой обсыпаны серой перхотью. Бодро говорит: «А все-таки замечательно интересное время переживаем мы!» Да, это вроде того, как я встретил однажды в Васильевском одну деревенскую побирушку. Старушечьи прямые чулки на сухих ногах, старушечьи лохмотья, робкие, молящие глаза. Дал полтинник, попробовал разговорить. «Ну, вот ты, бабушка, везде ходишь, везде бываешь, - небось много интересного видишь?» А она в слезы: «Да что ж поделаешь. батюшка, конечно, видишь...» Текущая ситуация хороша тем, что никому не интересно. Можно сказать, конечно, что Путин сумел придушить голоса своих оппонентов. Но есть такая наука - виктимология. О том, кто и почему может стать жертвой насилия. Если применить ее постулаты к началу 2000 года в России, выяснится, что придушить можно было только те голоса, которые втайне желали быть придушенными. Прекратить «интересное время» любой ценой именно эта идея владела умами, независимо от того, отдавали себе умы в том отчет или нет. Восторг охватывал Чуковского и Пастернака невольно и искренне. Глядя на сухощавого и сугубо неинтересного блондина, шествующего то по летному полю, то через державную пошлость кремлевских кабинетов, я сначала чувствую симпатию к нему, а потом уж спохватываюсь и осаживаю себя: восторги-то надо придержать.