В сторону

Отравленная туника

Фоменковские «старики» - актеры первого призыва - рассказывали, что, репетируя со своим бывшим однокурсником Ваней Поповски, они вспоминали тот студенческий жар десятилетней давности, когда он в гитисовских коридорах делал с ними свой первый и самый знаменитый спектакль - цветаевское «Приключение». И вновь были захвачены тем поэтическим восторгом, снова сидели в театре по ночам и заново учились выпевать стихи, как этого требовал режиссер. Поповски поставил «Отравленную тунику» Николая Гумилева - пьесу витиеватую, многословную и чуждую иронии. Соединяющую классицистскую холодноватую монологичность с декадентской пряностью экзотических мотивов, так любимых поэтом. Пьесу из времен правления византийского императора Юстиниана - о любви его дочери Зои и арабского поэта Имра и о коварстве императрицы Феодоры, бывшей блудницы.

Невероятной красоты оформление Владимира Максимова, костюмы Ангелины Атлагич, от которых захватывало дух, стоили не крошечного закутка в театре Фоменко, а огромной сцены современного европейского театра. Актеры двигались медленно и на котурнах.

Во всем этом было только одно «но». Прелестные, непревзойденные по части воздушного психологизма, фоменковские актеры всего того, чего от них хотел Поповски, совершенно не умеют. Их тела, приученные к бытовым движениям, неестественны в скульптурной пластике. А голоса! В представлениях такого рода поэзия это и есть музыка спектакля. Но вместо полнозвучных богатых переливов актеры хрипят и сипят неразработанными прокуренными голосами. Лишь великолепная Галина Тюнина Феодора - умеет томно обволакивать своими коварными песпод камерные иллюстрации знаменитого «мирискусника» Ивана Билибина к русским сказкам. Переводя билибинскую графику в живопись, Савко меняет не только форму, но и содержание. Картины наполнены атрибутами сегодняшней России эпохи становления капитализма. Нувориши, «Мерседесы», рестораны китайской кухни перенесены в сказочные дворцы и леса, окружены Серыми Волками и царями Додонами. Анекдотические истории о новых русских это новая мифология, требующая культурного освоения и иллюстрирования. Разумеется, с опорой на всенародно любимые источники вроде картинок Билибина, подавляющие «классовую ненависть» и позволяющие отнестись к эпизодам Новорусской жизни точно так же, как к историям из жизни Ивана-царевича.

Галерея «С'АРТ», с 5 июля а места, причем общего пользования. Живописец, придумавший себе во время учебы в Париже звучный и оригинальный псевдоним Россине (отсылка не то к стране рождения, не то к коню Дон Кихота), особой оригинальностью не отличался. Он прошел через необходимые сезаннизм, импрессионизм, кубизм, религиозные символистские композиции, робкие выходы в абстракцию и закончил полуабстрактными сюрреалистическими фигурами: А не эмиг

рировал бы в 1925-м из Страны Советов - без сомнения, стал бы еще и правоверным соцреалистом, как другие авангардисты.

Однако не эмигрировать Баранов-Россине, вероятно, не мог бы. Вечный непоседа, перебиравшийся из Одессы в Париж, из Парижа в Осло, из Осло в Херсон и т.д., вероятно, из-за этой своей внутренней непоседливости кидался и от одного художественного направления к другому. Более того, стремился вырваться за пределы простого художества. Экспериментировал со светомузыкой, изобретал то какой-то «оптофон» (фортепиано, не только издающее звуки, но и проецирующее картинки на специальный экран), то «менсуратор» (лупу для определения качеств драгоценных камней), то аппарат для приготовления оздоровительных напитков, то солдатский камуфляж. В сыне мелитопольского купца творческая энергия била ключом. И более сотни холстов, выставленных сейчас в Третьяковке, ее сохранили.

Эта живопись хотя и вторична, но ярка, пастозна (то есть имеет неровную, чешуйчатую поверхность), «широкоформатна» и динамична. Лучший Россине поздний, начинающийся с конца 20-х годов. Тогда он, бросившийся в сюрреализм, принялся рисовать этакие зооморфные фигуры, похожие на червяков или бактерий. Они сплетаются в клубки, борются друг с другом, напряженно замирают (на фото картина «Идолы» 1929 года). В этих физиологических фантазиях, напоминающих картины Пикассо (а еще больше работы нашего классика-шестидесятника Юло Соостера), есть та взрывная страсть, что двигала самим художником. Он рисовал не червяKOB извивы собственной драматической судьбы. Закончившейся смертью в Освенциме в январе 44-го.