Соловецкая ночь

Нет больше на свете места, где жестокость так неразделимо перемешалась с памятью о подвигах веры

Для девятнадцатиместного самолета, совершающего рейсы на Соловецкие острова, ветер слишком сильный. О ветре говорят потом, сначала важно врут: «Воздушное судно заправляется». Судна приходится ждать четыре часа в архангельском аэропорту Васьково. Универсальный пейзаж администрации, облупленная веселенькая мо заика с колбами и космонавтами. Главный го родской аэропорт не здесь, отсюда летают в Вожгору, Койнас, Лопшеньгу, Олему, Летнюю Золотицу. На Соловки.

До Архангельска долгий путь поездом. На остановках вдоль вагонов снуют местные с дара ми северной земли: пиво, эскимо, кока-кола. Раз попались пироги с рыбой. «Какая рыба-то?» - «Как какая - путассу! Филе!» Зачем-то полчаса стоим у покосившегося бетонного навеса. В дождь туда набилось десятка два хмурых мужи ков, над ними знак географии: «Платформа Миздрюки». Вокруг Миздрюков ржавые ва гоны, на каждом таинственная надпись, пре рванная сварным швом: ЩЕ ПА. Никак по французски. Как всегда в новых местах, приме ряешь окружающее к себе, представляя воз можные извивы судьбы, воображение тормо зит с жалобным визгом: прожить и умереть в Поселке 23-го квартала. На остановке в Емце проводы с музыкой, «по последней, как говорится, на ход ноги», наказы наспех: «Дверь за крывай, комары налетят. Собачку корми, котят и крысу не забывай». Уходят под грохот большого транзистора. Проводницы осуждают: «Да если б там мелодия была, я б сама слушала! А то ведь как сваи забивают, ну как сваи!» — «Сваи, сваи, точно сваи». На десять минут можно выйти в Коноше. Блеклая летняя полночь. Почти сорок лет назад ровно это примерял к себе ссыльный Бродский: гигантские штабеля березовых ство лов, длинное белое здание вокзала, состав из Воркуты, на западе лимонный отсвет за вершинами сосен.

Соловки на четыре градуса севернее, тут в конце июня солнце в полночь стоит на ладонь над лесом. В полдень - немного выше, одинаково светло. Все видно в соловецкую ночь.

Бухта Благополучия У соловецкого Зосимо-Савватиевского монас тыря и со стороны морской бухты Благополучия, и со Святого озера впечатляюще крепостной вид. Стены сложены из огромных валунов в ярких рыжих лишаях. Толщина - до семи метров, высота - до десяти, башни - до семнадца ти. Никогда (в отличие от Кирилло-Белозерской) не понадобилась Соловецкая крепость для отражения иноземного врага. Не считать же фарсовый эпизод Крымской войны, когда бри танские фрегаты «Бриск» и «Миранда» захотели купить у монастыря продукты. Монахи не знали морской сигнальной азбуки и не поняли, о чем там машут флажками, тогда англичане попыта лись привлечь внимание холостым выстрелом. Монастырь ответил боевыми залпами, завязалась перестрелка. Английские ядра отскочили от валунов, и получилась героическая оборона.

Единственная настоящая битва на Соловках шла между русскими и русскими - когда монастырь, не принявший реформ Никона, выдержал восьмилетнюю осаду царских войск. Продержались бы и дольше: запасов зерна, грибов, сушеной рыбы, масла хватало, работала мельница, из Святого озера поступала вода. Но был и предатель: монах Феоктист указал вход. Тех, кто не погиб в бою, казнили, тела выбросили на берег Долгой губы, где они вмерзли в январский лед, а весной растворились в Белом море.

Все на соловецкой земле кажется знаком и пророчеством. За два с половиной столетия до СЛОНА (Соловецкие лагеря Особого Назначения) здесь убивали соплеменников и отказыва ли единоверцам в погребении. На иконе XVII века ря Зосима и Савватий. Между святыми трапециевидное, что истолковывается почемуто как улей, символ общинножительства. На улей не похоже, пристальный взгляд легко различает окно с решеткой еще одно пророчест во о лагере?

Впрочем, почти с самого начала здесь уже были зэки. Политические наперечет, зато известные: автор «Домостроя» Сильвестр; агент Ватикана Никола де Мелло; потешный замести

тель Грозного Симеон Бекбулатович; граф Петр Толстой, доставивший царевича Алексея из Италии в Россию на казнь; запорожский кошевой атаман Кальнишевский; двоюродный дядя Пушкина Павел Ганнибал; еще предок - лишенный имени фальшивомонетчик и смуѣян «бывший Пушкин», четырнадцать лет просидевший и умерший в каземате №19 под Иконописной палатой. До 1798 года не существовало тюремного помещения, узники содержались в кельях, Во внутристенных казематах, в нишах крепостных стен. Традицию возобновил СЛОН: зэки были везде. Тоже известные: о. Павел Флоренский, Дмитрий Лихачев, Олег Волков.

Главный же знак соловецкого мучительства дан изначально, в видении о Секирной горе. Вот как это излагается в «Истории русской церкви»: «Раз Савватий пел с другом своим воскресную всенощную и вышел покадить крест, поставленный перед кельей. Неожиданно слышит он крик и вопль и в смущении спешит в келью сказать о том Герману. Оградясь крестным знамением, Герман идет на голос крика и видит только рыдающую женщину. «О чем ты так плачешь?» спросил он. «Я шла к мужу, — отвечала она, вдруг встретились мне двое юношей светлых, с гневом стали жестоко бить меня и говорили: бегите отселе, не для вас это место, сонмы иноков будут здесь славить Бога, бегите, чтобы иначе скорая смерть не постигла вас. И мгновенно исчезли они». Герман рассказал старцу, что узнал, и оба прославили Господа за Его дивную волю». История, сама по себе на редкость неприглядная, трактуется как предписание Соловкам быть местом богослужения, а не мирской жизни. Но не отодвинуть мысль о том, что за полтысячи лет предсказано: на Секирной горе будут сечь. Там и устроили штрафной изолятор. Стоим у подножия Секирки, слушая объяснения гида, который вдруг прерывает речь: «Не надо трогать цветы, вы ведь вырвали с корнем, зачем же?» Гид прав, но снова: как встроить в свои впечатления и ощущения трогательное отношение к незабудкам и кувшинкам в местах, где беззаботно убивали тысячи человек?

На Соловках красиво и соразмерно. Безмятежные озера с окунями и налимами окружены елями, соснами, осинами, березами - все посеверному невысокое, домашнее. Аккуратный каменный очаг с решеткой для шашлыка - гид опытным глазом определяет: «Лагерная». Под ногами кустики черники, брусники, голубели (языковой гибрид голубики с гонобобелем). Нет змей. Правда, комары - тридцать видов. Из зверья никого крупнее рыжей лисы и завезенной из Канады ондатры. Правда, человек. На морском берегу к воде выходят «танцующие березки» - диковинные волнистые деревья, словно декорации детского спектакля с нестрашной лесной нечистью. Стволы извилистых берез белые и кремовые, кажется, такой цвет называется палевым. Ах, маменька, вам нейдет палевый. Да все тут нейдет тому, что было! Какой же страшный диссонанс в соловецкой гармонии. Или такова и есть подлинная музыка этой земли, этой страны? Не хуже ведь она, хоть и не лучше других, отчего ж так исторически неудачлива и несчастна?

Нет больше на свете места, где исступлен ная легкая жестокость так неразделимо перемешалась с памятью о подвигах веры, с томительной природной прелестью, с рукотворным каменным величием.

В Спасо-Преображенском соборе окна размещены асимметрично на разных уровнях, что создает неповторимый ритм. Наклоненные Вовнутрь стены и сужающиеся кверху грани центрального барабана дают иллюзию боль шей, чем есть, высоты. Но и по реальной высоте здесь помещались в три яруса нары тринадца той карантинной роты. Редкостная акустика собора оборачивалась пыткой: люди сходили с ума от непрестанного круглосуточного шума, когда каждый звук и шорох оглушительно отда вался во всех углах.

Спасо-Преображенский собор, как все главное на Соловках, - творение игумена Филиппа, в миру Федора Колычева. Умный и умелый хозяин, Филипп понял выгоду солеварения и соляной торговли - монастырь стал крупнейшим поставщиком в России. Вели промысел наваги, сига, беломорской семги, ценимой гурманами и теперь соловецкой селедки. Полсотни из пятисот озер Большого Соловецкого острова соединили каналами в единую систему, завели рыбные садки. Началось каменное строительство. Когда Иван Грозный затребовал Филиппа к себе, сделав митрополитом Московским, тот повел себя самостоятельно и дерзко. Публично осудил террор Грозного, отказав ему в благословении, и уже через два года последовала ссылка, а еще через год Малюта Скуратов лично задушил первого и по сути единственного в русской истории иерарха, открыто пошедшего против власти. На Филиппе стояла соловецкая печать несчастья.

Об игумене Колычеве в монастыре рассказывают охотно, события же новейшей истории не то что замалчиваются, но не слишком проговариваются. Девушка-экскурсовод произносит в одно слово: лагерьособогоназначения. «Лесопосадки были осуществлены во времена лагеряособогоназначения». Понятно, что для нее это нерасчленимо, как некий иностранный немецкий, допустим сложносоставной термин, который положено в нужном месте произнести, не вникая в суть. Другая на вопрос о лагерных обстоятельствах с досадой, что перебили на интересном, говорит: «Знаете, я не люблю перемешивать историю». Кто ж любит, это она сама...

Лагерный раздел в исторической экспозиции соловецкого музея сделан усилиями петербуржца Юрия Бродского, который впервые приехал на острова в начале 70-х, а теперь уже и поселился здесь, женившись на соловчанке. Он написал замечательную книгу «Соловки. Двад цать лет Особого Назначения», полную уникальных документов и фотографий. Я листал ее у Юрия дома, то есть не книгу, а рукопись: она вышла по-итальянски и по-польски, но не по-русски. Время не то. Бродскому прямо сказали: «Вы все чекистов обличаете, а кто у нас президент?» Лагерное прошлое Соловков коробит и церковь, и власть. Даже этот музейный раздел 1923 1939 годов собираются вывести за пределы монастыря и поселка на Кирпзавод. Дивный соловецкий парадокс: единственное капитальное здание на Соловках, не использованное для лагерных нужд, тюрьма. Ее строили на территории бывшего кирпичного завода, но тут в предвидении войны лагерь упразднили.

Капитальных сооружений, помимо монас тырских, на острове немного. Зато целы СЛОНовские бараки. Среди них, в окружении волнистых берез, у высокого деревянного креста серый камень с серой надписью «Соловецким заключенным»: вот и все, чем наглядно отмечен Соловецкий лагерь на Соловецких островах.

В бараках продолжают жить, не очень-то задумываясь, что тут было прежде. Преемственность не здешняя категория: до середины ХХ века не было коренного населения. Монастырь в отличие от большинства материковых обителей не обрастал жильем ремесленников и разнорабочих - сюда приезжали лишь посезонно. Лагерь же был лагерем: не до жизни. И сейчасто на Соловках чуть больше тысячи постоянных жителей. Но то, что называется инфраструктурой, имеется: почта, банк, АТС. Барачное здание детского сада выкрашено небесно-голубым, а поверху размалевано дикими здесь готическими шпилями из братьев Гримм и пугающе похотливыми русалками в простенках. В наш автобус, идущий на Секирку, подсаживаются школьники: на каникулах работают по расчистке межозерных каналов от бурелома. Подростки с ножовками топоров им не дают, топор серьезный и опасный инструмент. В поселке представлены все общепринятые социальные категории: от интеллигентов до бомжей. Малолетние побирушки рассказывают, что мать была учительницей, а теперь вот встать не может, всю разбило, нужны деньги на хлеб и контурные карты. С картами придумано неплохо, поэтическое вранье оплачивается щедрее. Машин на острове немного, но попадаются, кто-то живет в добротных домах красного кирпича, однако преобла дает длинная серая доска: и давних основатель ных построек вроде бывшей гостиницы «Петербургской», и лагерных бараков и служб.

В бараках - кафе, столь пышно переименованное из столовой с появлением стойки бара, промтоварный магазин, продуктовый. Все дороже, чем в Архангельске, цены почти московские. Традиция: в лагерной лавке, устроенной в монастырской часовне преп. Германа, цены были в полтора-два раза выше общесоветских. «Мне свеклы кило и майонез «Ряба провансаль», две штуки. - Ой, Сима, тебя не узнать, ты как туристка». Сима, в новом желтом, польщенно улыбается: «В Кеми брала». На дверях магазина объ явления об отправке судов. По маршруту Соловки Кемь ходят «Печак», «Нерха», «Анна-Мария», «Савватий» - три часа ходу. Поездом от Москвы до Кеми сутки. (В 20-е зэков везли девять дней, из Ленинграда - шесть: на всю дорогу по килограмму хлеба и по две селедки.) Через Кемь сюда добраться проще и надежнее, чем самолетом из Архангельска.

Кемская пристань - отдельный населенный пункт с элегантным именем Рабочеостровск. Это Попов Остров, где был Кемперпункт, пересылка: плоские камни без единого дерева, со стороны моря колючка, с суши высокий за бор. Отсюда на Соловки зэков отправляли пароходами, бывшими монастырскими, для паломников: «Глеб Бокий» - б. «Архистратиг Михаил», «Новые Соловки» - б. «Соловецкий», «Нева» 6. «Надежда». За вычетом «Бокия», названного в честь куратора СЛОНа, переименования скромные. Была еще баржа «Клара Цеткин» на буксире.

По самим Соловкам географическая чистка прошла радикальнее. Озеро Белое назвали Красным, Крестоватое - Комсомольским, Игуменское Биосадским, Святое - Кремлевским. После того как история, вопреки пожеланиям экскурсовода, перемешалась, уже и неясно что правильнее. Уж очень режет слух бухта Благополучия.

От Кемского причала, с которого в бухту увозили зэков, целы только сваи, настил сгорел в 2000 году. Здесь охрана играла в дельфина. С криком «Дельфин!» указывали на кого-нибудь из строя, тот обязан был сразу прыгать в воду, если замешкался, стреляли. Еще развлекались подсчетом чаек. Выбранная жертва должна бы ла во всю силу легких кричать: «Чайка раз! Чайка два! Чайка три!» — и так до обморока от надрыва. Не просто, не тупо, с выдумкой, с полетом. Народ-поэт.

Чайка вписана в историю Соловков. Начальник лагеря Эйхманс за убитую чайку отправлял в штрафной изолятор на Секирку. Соблюдая экологическую осторожность незабудки бы не растоптать, поднимаемся на 70-метровую высоту Секирной горы, где в XV веке совершена была первая соловецкая экзекуция: ангелы высекли ни в чем не повинную жену рыбака. Утрамбованная дорога ведет к храму: церковь Вознесения стоит на самой вершине, видная издалека с моря, над куполом - стеклянный фонарь маяка.

Воспоминания дважды попадавшего СЛОН Олега Волкова: «Для тех же, кто сидел на острове, не было страшнее слова. Именно там, в церкви на Секирной горе, достойные выученики Дзержинского изобретательно применяли целую гамму пыток и изощренных мучительств, начиная от «жердочки» - тоненькой перекладины, на которой надо было сидеть сутками, удерживая равновесие, без сна и без пищи, под страхом зверского избиения, до спуска связанного истязуемого по обледенелым каменным ступеням стометровой лестницы: внизу подби рали искалеченные тела».

О «жердочках» известно из множества свидетельств. И о «комариках» - голого связанного человека выставляли на съедение комарам, всем тридцати соловецким видам. И о «вычерпывании озера» на лютом морозе заставляли переносить ведрами воду из одной проруби в другую под окрики: «Черпать досуха!» Как же изобретателен богоносец в святых местах. Что до лестницы на Секирной горе, то бывший зэк Михаил Розанов («Соловецкий лагерь в монасты ре») и Юрий Бродский полагают и обосновывают, что регулярными такие казни не могли быть — возможно, один-два случая, которые обросли вымыслом. В этой добросовестной объективности отдельный леденящий ужас. Особенно когда глядишь с лестницы вниз. Лестница на месте ступени, кстати, деревянные: Волков на Секирке, к счастью, не был. К концам перил приби та доска: «Проход запрещен». Ну, слава Богу.

С этой высоты глядел Максим Горький: «Особенно хорошо видишь весь остров с горы Секирной - огромный пласт густой зелени, и в нее вставлены синеватые зеркала маленьких озер; таких зеркал несколько сот, в их спокойно застывшей, прозрачной воде отражены деревья вершинами вниз, а вокруг распростерлось и Дышит серое море».

Горький прибыл на Соловки в 1929 году, в такие же июньские дни солнцестояния: «Хороший ласковый день. Северное солнце благосклонно освещает казармы, дорожки перед ними, посыпанные песком, ряд темно-зеленых елей, клумбы цветов, обложенные дерном. Казармы новенькие, деревянные, очень просторные; большие окна дают много света и воздуха... Конечно, есть хитренькие, фальшивые улыбочки в глазах, есть подхалимство в словах, но боль шинство вызывает впечатление здоровых людей, которые искренно готовы забыть прошлое...» Где он был? Что за помрачение ума и таланта, которыми был наделен этот человек? Отчего не насторожила фальшь в глазах, если уж ее за метил? Ясно: дорожки, клумбы, отрепетирован ные вопросы быстро и умело выстроенная очередная потемкинская деревня. Но ведь это же Горький - человек незаурядного дара прони цания, ведающий жизнь и ее низы, как мало кто из бравшихся за перо. Есть верные свидетельства того, что он знал правду, а что подозревал ее вне всяких сомнений. Наверное, наверняка он не мог сказать правду публично, но на своей вы соте положения мог ничего не сказать. Однако благостные картинки Соловков соперничают со светлыми фресками и витражами его москов ского дома, подаренного Сталиным особняка Ря бушинского на Спиридоновке. Не хочется думать, что в этом дело: дом Горького в Сорренто немногим меньше и роскошнее, а уж вид из окна понаряднее. Да и не тот калибр этого человека просто купить Горького не удалось бы. Тиражи и слава у него были мировые: так что почет хоть и козырь, но вряд ли решающий. Он вернулся на родину своего родного языка и своего главного читателя Вот естественный писательский мотив, вернулся после сомнений и споров с близкими и с самим собой, зная, что жертвует и рискует многим. Шел всего лишь первый год советской жизни Горького, требовалось убеждать себя в верности сделанного выбора, глаз и ухо отсекали все то, что могло уколоть и укорить неправильностью совершенного поступка.

Психологически такая избирательность восприятия объяснима, понятна. Он переступил границу - государственную и иные и доказывал себе, что по ту сторону, где он теперь, все в порядке. Оттого и увидел с Секирной горы одно лишь благолепие, оттого смотрел на Соловки и на все большие советские соловки с птичьего полета. Да еще плакал все время от умиления кая уж там точность взгляда сквозь линзу слезы? «...суровый лиризм этого острова, не внушая бесплодной жалости к его населению, вызывает почти мучительно напряженное желание быстрее, упорнее работать для создания новой действительности».

Каково в этом болезненном самозаводе писательское словосочетание «бесплодная жалость»?

Олег Волков: «В версте от того места, где Горький с упоением разыгрывал роль знатного туриста и пускал слезу, умиляясь людям, посвятившим себя гуманной миссии перевоспитания тру дом заблудших жертв пережитков капитализма, в версте оттуда, по прямой, озверевшие надсмотрщики били наотмашь палками впряженных по восьми и десяти в груженные долготьем сани истерзанных, изможденных штрафников...» Горький не захотел увидеть этих ВРИДЛО «временно исполняющих должность лошади», зато посмотрел и послушал в бывшей трапезной для богомольцев концерт силами заключенных: Россини, Венявский, Рахманинов, Леонкавалло. На Соловках Горький обосновал привилегиро ванность «социально близких» уголовников по сравнению с «врагами народа»: «Рабочий не может относиться к «правонарушителям» так сурово и беспощадно, как он вынужден отнестись к своим классовым, инстинктивным врагам, которых - он знает не перевоспитаешь». И подвел итог: «Мне кажется вывод ясен: необходиМы такие лагеря, как Соловки...» Статус писателя в России потому и был так высок, что его спрашивали обо всем, всему лучшему в себе были обязаны книгам, как сказал тот же Горький, но время от времени (подобно Василию Розанову, возложившему именно на писателей вину ни больше ни меньше за революцию) и спрашивали за все. Оттого Волков не прощает и Пришвина, посетившего Соловки вслед за Горьким: «...лакейской стряпней перечеркнул свою репутацию честного писателя-гуманиста...» Михаил Пришвин тоже поднимался на Секирку, любовался видом, нашел метафору («остров как решето»), а в окончательных выводах пошел даже дальше: «Мне бы очень хотелось, чтобы в будущем здесь, в Соловках, устроился бы грандиозный санаторий для всего Севера... В будущем доктора не станут всех посылать на южные воды и виноград, а в ту природу, в ту среду, где человеку все понятно, близко и мило».

Доктора сами решали, кого куда посылать. Как раз в те времена, когда замечтался Пришвин, комиссия ГПУ проверяла на Соловках «деятельность надзорсостава и медперсонала»: «Одного неумершего доктор Пелюхин направил в могилу, но «покойник» начал как бы вылезать из могилы, а санитары сказали, что доктор лучше знает, жив ты или умер». Окончание в следующем номере