Уже древние отделяли «музыку человеческую» (то есть пение) от инструментальной. Вроде была еще третья «музыка сфер», но она всегда считалась предметом отдельного разговора. Первые две музыки сравнительно мирно сосуществовали и взаимодействовали на протяжении и электроники, когда любой может изобразить из себя хоть Шаляпина, хоть Иму Сумак. Казалось, у человека отняли то, с чем он рождался, - голос, или, точнее, по терминологии неофрейдиста Артура Янова, primal scream (первичный крик).
Слова в электронно - космическом гуле Более 46 лет назад молодой преподаватель Будапештской консерватории Дьердь Лигети провел осенний день в предвкушении радиотрансляции премьеры электронного сочинения Карлхайнца Штокхаузена «Песнь трех отроков». Но в Будапешт вошли советские танки. Лигети спустился в подвал, прихватив радиоприемник, но напрасно крутил там настройку. На следующий день молодой композитор решил эмигрировать. Не без приключений, через Вену, добрался до ФРГ и получил работу в той самой студии, в которой Штокхаузен сочинял свою «Песнь» первое в истории музыки произведение, органично сочетавшее «нечеловеческую» электронику (изображавшую «пещь огненную» из притчи, которую композитор нашел в апокрифическом Евангелии от Даниила) и человеческие голоса тех самых отроков. Здесь же Лигети вскоре сочинил свои «Артикуляции» – лабораторно-электронное произведение, пытающееся имитировать человеческую речь, пробивающуюся через радиопомехи. А еще через несколько лет появились его знаменитые «Приключения», в которых живые вокалисты не столько пели, сколько изображали голосами и жестами - бездушные машины.
Параллельно в Миланской фонологической студии композитор Лючано Берио резал на кусочки и склеивал магнитофонную ленту с записью голоса своей жены певицы Кэти Берберян. Она не пела, а декламировала отрывок из «Улисса» Джеймса Джойса, в котором речь идет о музыке. Рождалось эпохальное «Посвящение Джойсу». Еще через пару лет Берио сочинит «Персону», в которой Кэти Берберян споет под аккомпанемент собственного, предварительно обработанного композитором голоса. Единственное слово, которое она при этом шепотом повторяла, parole («слова»), растворялось в электронно-космическом гуле.
Казалось, что с этого времени конца 50-х - начала 60-х - живой голос и электроника нашли друг друга. Или, по крайней мере, поделили сферы действия: голос это живое, электроника - все остальное. Во всяком случае именно так -Vivente Non Vivente («Живое - неживое») — назвала София Губайдулина свое электронное сочинение, которое она писала в начале 70-х буквально в подполье: в подвале Музея-квартиры Скрябина, где стоял изобретенный еще до войны советским инженером Евгением Мурзиным фотоэлектронный синтезатор. В отличие от сочинений Штокхаузена и Лигети «Живое неживое» стало достоянием музыкальной общественности лишь через 20 лет: готовая пластинка (сюда входили также электронные вещи Шнитке, Денисова, Артемьева) была «зарублена» фирмой «Мелодия».
Между тем встречное движение взаимопроникновение вокала и электроники продолжалось, физики и лирики с разных сторон все ближе подбирались к искусственному воспроизводству человеческого голоса. И немало в этом преуспели. Собственно говоря, сэмплер - основной инструмент сегодняшней авангардной музыки (преимущественно легкой) на самом деле последнее звено в цепи экспериментов по компьютерному моделированию феномена органической природы, голоса человека. Были открыты в полном смысле неслыханные возможности. В начале 80-х Чарльз Додж воспроизвел на компьютере арию «Смейся, паяц!» в «исполнении» Карузо, да еще многозначительно назвал эту композицию так: «Всякое сходство - результат случайного совпадения» (это сегодня никого не удивляет виртуальное сопрано «кастрата Фаринелли» из фильма Жерара Корбио, на самом деле составленное из трех голосов мужского, женского и детского). Задолго до всякого диджейского «техно» авангардист Кристьян Марклэ так ловко «зациклил» пластинку с записью Марии Каллас, что, казалось, певица тянет одну ноту практически до бесконечности.
Вокальный театр Человечество отчаянно сопротивлялось посягательству на статус «живого». Аутентизм в академической музыке, свободная импровизация в новом джазе и хеппенинг, провоцирующий публику на ответную реакцию, все это отчасти реакция на «технологию», консервирование и массовое тиражирование. Акции сопротивления заставляли задуматься самых отчаянных поклонников электронной музыки.
Вот откуда пошла мода на world music, опирающуюся на подлинно этнические традиции и живое участие в обряде всех и каждого. Кто в начале 80-х годов мог поверить, что одним из лидеров WOMAD (организации в поддержку традиционных культур) станет изысканный арт-рокер Питер Гэбриел? Что широкая аудитория начнет раскупать пластинки Юссу Н'Дура и Офры Хаза, поющих на непонятных языках? Что панк-рокеры будут драться за возможность поработать вмес
те с женской группой Болгарского радио?
Что все разом вспомнят про американца Дэвида Хайкса, освоившего технику тибетско-ламаистского горлового пения, когда голос издает два, а то и три звука как это умеют наши буряты, тувинцы, алтайцы и иногда якуты? Одновременно звучащие «стеклянный» верхний звук и рокочущий бас, которым в православных храмах провозглашают анафему, конечно, поражали воображение музыкальной элиты, но предшествующие лет десять Хайкс безответно рассылал по миру кассеты с записями своего «Обертонового хора». И вдруг они понадобились всем! Хор монахов тибетской школы Gyuto с середины 80-х начал собирать в артистическом квартале Нью-Йорка не меньше публики, чем, скажем, мультимедийные перформансы поп-авангардистки Лори Андерсон. Модная жрица технологично-демонического вокала Диаманда Галас (та, что первая стала появляться с двумя микрофонами: в одном настоящий голос, в другом - обработанный разными «примочками») вдруг стала петь простонародные песни под собственный аккомпанемент на фортепьяно, и выяснилось, что человеческой души в ее виртуозной игре и пении куда больше, чем в ее же ранних гиньольных шоу на грани китча. Уж как (поначалу) были разочарованы ее российские поклонники, когда мисс Галас приехала в Москву не с высокотехнологичными «черными мессами», а почти что с шансоном и потом, в другой раз, C блатными греческими песнями.
Несмотря на то что Россия по количеству компьютеров на душу населения далеко не в первой десятке, и у нас волна против засилья технологии неожиданно дала творческие результаты. Международное признание получают тувинский квартет «Хуун-Хурту» и алтайский дуэт «Болот и Ногон», якутская народная артистка Степанида Борисова, в популярной форме воссоздающая шаманские камлания, и, совсем недавно, мордовская группа «Тоо-Рама», демонстративно выступающая под двумя флагами - российским и эстонским. Тувинка Саинхо за 10 лет жизни в Вене стала не просто лиде Ром музой авангардно-джазовой импровизации. Она освоила традиционно мужское горловое пение: поехала на родину к отцу и там выучилась издавать двойные и тройные звуки лучше любого обладателя баса. Вдруг у нас явились голоса будто бы из общечеловеческого доисторического прошлого: поющая актриса Ольга Леонова из Челябинска, Полина Руновская, вместе с Николаем Рубановым переносящая в наши клубы атмосферу нью-йоркской богемы, дуэт «Не Те», отделившийся от ансамбля Дмитрия Покровского, Анжела Манукян, способная не только петь народным «белым звуком», но и сочинять песни, которые даже профессионалы не всегда отличают от аутентичного русского фольклора...
Стало очевидно, что и России что противопоставить «консервированию и тиражированию» (в любом смысле слова) и что здесь тоже умеют извлекать пользу из новых технологий. И освоить эти технологии помогла театрализация вокального исполнения. Не случайно первой нашей певицей, доказавшей, что голос способен быть музыкальным инструментом, была драматическая актриса Валентина Пономарева. Актриса челянастроены недружелюбно...
предме Портому рел Я СПУТНИКОВЫЕ рынке «псов войны»...
бинского ТЮЗа Леонова в представлениях «Нового художественного ансамбля» вполне профессионально перевоплощается в любые женские образы - от Мэрилин Монро до Диаманды Галас. При этом музыканты-компьютерщики из НХА одеты в нарочито бесцветные спецовки, какие носят рабочие сцены. Лена Сергеева из дуэта «Не Те» одним своим голосом едва ли не спасла весь спектакль «Полифония мира» Александра Бакши -Камы Гинкаса на Театральной олимпиаде. По прошествии времени от этого спектакля остается в памяти именно ее голос, несмотря на то, что звучал он в общем хоре актерских и музыкантских суперзвезд, включая самого Гидона Кремера.
Если электроника берет на себя вокал, что остается исполнителю? Живая органическая пластика. В консервативно-академическом мире образ артиста это образ «исполнителя». Он традиционно обезличен. Вспомните фрак дирижера и концертное платье оперной дивы, ее тщательно регламентированную жестикуляцию, ручки, сложенные на груди, губки бантиком и полную статичность. С приходом электроники все преображается, пение превращается в «вокальный театр». Авангардный вокалист ведет себя как звезда поп-музыки на стадионе, но его жесты не столько навязываются режиссером эстрадного действа или видеоклипа, сколько предусматриваются самой партитурой певец в буквальном смысле становится соавтором композитора. Как в упомянутых уже «Приключениях» Лигети или в «Монодии» петербуржца Александра Кнайфеля. И постепенно даже берет его функции на себя: например, как автор музыки начинает выступать первая и до сих пор непревзойденная вокалистка послевоенного неоавангарда Кэти Берберян (о театральности говорит даже название ее сочинения для голоса соло «Стрипсодия» - гибрид слов «стриптиз» и «рапсодия»).
Так замкнулся круг, живое и неживое - авторская интонация и электронные обработки голоса - уже не соперники, а союзники.