Воплощенная толерантность

Даже единого государства, вести борьбу за героическое прошлое было не в пример тяжелее. Между тем мысль об историческом музее - притом именно германском - созрела у интеллектуалов Швабии и Австрии за два римляне по сравнению с нашим Карлом, Оттонами, Генрихами и Фридрихами? Насколько наши герои, прославившие себя подвигами во имя Господа Бога, выше этих язычников! Да только поэты, историки и философы слишком почитают язычников, а о наших императорах никто и не ведает» с такими словами в 1501 году обращался к императору Максимилиану Габсбургу Генрих Бебель. Он собрал коллег-ученых для работы над беспрецедентным проектом «Германия иллюстрата» подробнейшей комментированной картой, на которую должны были быть нанесены все обнаруженные к тому времени германские древности. Интерес к прошлому не был праздным: «беседы о дивных древностях Германии» были призваны обосновать права немцев на руководящую роль в европейской политике. Аргумент выдвигался неопровержимый: немцы - старейший из народов Запада. Правда, роль справки о солидном возрасте играл подложный манускрипт, где германцы объявлялись потомками древних вавилонян.

Бебелю, разумеется, не удалось ни предотвратить распада империи на княжества, ни даже завершить свой картографический проект. Однако заложенная им традиция не умерла. Немецкие ученые не только методично записывали народные песни и легенды, собирали по деревням крестьянскую утварь и мастерили макеты средневековых замков они первыми продемонстрировали остальным европейцам, что без этого невозможно понять прошлое своего народа.

Беда была, однако, в том, что пропасть между «своим» и «чужим» казалась им непреодолимой - настолько, что в XIX веке в Германии возникли две разные науки: одна (Volkskunde, «учение о народе») - для исследования «германских штудий», другая (Voelkerkunde, «учение о народах») для изучения всех прочих народов. И когда в только что объединенной Германской империи появилась наконец возможность создать хранилище немецких древностей, возник не один музей, а два. Музей Voelkerkunde с богатейшей «заморской коллекцией» открылся в Берлине в 1886 году. А о создании святилища немецкой этнографии – Музея немецкого народного платья и домашней утвари - знаме нитый этнограф и антрополог Рудольф Вирхов возвестил тремя годами позже.

В 1904 году немецкая утварь и экзотические находки дальних экспедиций встретились под крышей Берлинских королевских музеев: интересы науки все же взяли верх над национализмом. Правда, временно. Через тридцать лет нацисты вновь повелели отделить отечественные зерна от заморских плевел. Был спешно создан Государственный музей немецкого народоведе ния, но просуществовал он недолго почти восемьдесят процентов его экспонатов погибло под бомбами союзной авиации.

Сегодня оба «учения» - и о народе, и о народах - опять сосуществуют в берлинском музее Далем; роль жрецов государственного национализма давно вышла из моды у немецких музейщиков и фольклористов. Но так обстоит дело не везде.

Тени хорошо забытых предков «Орфей? Фракиец, то есть по существу протоболгарин», — деловито отрезал пожилой сотрудник музея в ответ на чей-то бестактный вопрос. Экскурсия происходила в торжественный момент: тогда, в 1984 году, Национальный музей истории в Софии - один из крупнейших исторических музеев на Балканах - только что открылся заново после долгого перерыва. Его открытие было приурочено к национальному юбилею - 1300-летию болгарской государственности.

Вопрос о национальности Орфея возник не случайно. История Болгарии насчитывает тринадцать веков, и искусственно удлинять ее, казалось бы, нет никакой необходимости. Но верхушка БКП решила иначе. «Фракийцы, повествовал экскурсовод, давшие древним грекам Диониса, Гефеста и Артемиду, породили также Орфея и Спартака. Вместе с армиями Александра Македонского они дошли до Египта и Индии. И сегодня фракийское золото ценнейшая часть нашей коллекции - это символ наследия, полученного болгарами от их великих фракийских предков».

Легенды о великих предках потребовались, чтобы как следует встрях нуть обывателя, которому обрыдла коммунистическая риторика. И натравить его на этнические меньшинства, в первую очередь на болгарских турок. В отличие от советских вождей болгарские не обременяли себя интернациона листской фразеологией: «турецким братьям» недвусмысленно дали понять, что им позволят жить лишь в том случае, если они немедленно обратятся в болгар. Началась кампания по принудительной смене турецких имен на бол гарские. С теми, кто упорствовал, разбирались войска МВД. Примечательно, что болгарская интеллигенция и не думала протестовать. А также и другое: режим Тодора Живкова давно ушел в небытие, но приблизить к реальности представления о национальном прошлом, равно как и призвать к ответу «патриотических» преступников, не пожелали и новые хозяева страны.

Время жертв В июле 2002 года произошло символичное событие: завершился многолетний спор о знаменитом Аксумском обелиске. Шестьдесят пять лет назад этот погребальный монумент был вывезен легионерами Муссолини из Эфиопии и установлен в Риме у здания министерства колоний (сегодня здесь помеща ется Организация ООН по продовольствию и сельскому хозяйству).

После войны Эфиопия неоднократно требовала вернуть украденное. Итальянцы отговаривались тем, что, мол, у них обелиск будет сохраннее, пока в мае 2000 года в него не ударила молния. Образовалась трещина, и тут уж премьер-министру Берлускони пришлось заявить, что монумент будет возвращен.

Решение правительства не было единодушным. Одни вспоминали картины, вывезенные Бонапартом из Венеции в 1797 году, другие ссылались на отказ Великобритании вернуть Греции «мраморы Элджина» (греческие статуи, вывезенные британским послом и хранящиеся в Британском музее) даже на время афинской Олимпиады-2004. Но ясно и другое: в оценке прошлого, а значит и в музейных делах, тон начинают задавать не бывшие строители империй, а жертвы. Особенно наглядно это там, где их не разделяет государственная граница.

«Знаете, как выросло в последние годы индейское население США? спросил меня преподаватель социологии из Нью-Йоркского университета.

В 70-х не было и миллиона, а сегодня - почти в шесть раз больше. И дело, конечно, не в рождаемости. Просто быть индейцем теперь престижно».

В ноябре 1989 года президент Буш-старший подписал указ о создании Национального музея американских индейцев. Спустя десять лет в Вашингтоне началось строительство музейного здания. Расходы по его строительству составят более ста десяти миллионов долларов. Директор музея Ричард Вест, сам индеец из племени шайеннов, намерен представить богатейшую экспозицию: изделия резчиков по дереву и кости с северо-западного побережья и узорчатые одеяла навахо, ткани из Мексики и Перу, археологические находки с островов Карибского бассейна и ацтекская мозаика.

Однако новому музею предстоит не только заниматься сбором, но и координировать процесс возвращения общинам и частным лицам всего того, что когда-то было у них отнято: в основном погребальной утвари и предметов культа. Американский истеблишмент активно поддерживает новое начинание. В совет попечителей еще не открывшегося музея входят все ныне здрав ствующие американские президенты - Билл Клинтон, Джордж Буш-старший, Джимми Картер, Джералд Форд. И немудрено: без демонстративного разрыва с прошлым сегодня нечего и говорить о единстве нации. Как сказал мой знакомый американец: «Индейцы - лишь одно среди многих меньшинств в сегодняшней Америке. Но ведь вся Америка состоит именно из меньшинств».

Воплощенная толерантность «Я имею в виду полное уничтожение еврейской расы.... Недопустимо ликвидировать взрослых, не предотвратив появления будущих мстителей их подросших детей и внуков... Это трудное решение, но принять его необхо димо...» Генрих Гиммлер проводит закрытое совещание с активом СС. Пока длится его речь, у меня не выходит из головы: рейхсфюрер говорит обо мне.

На это недвусмысленно указывает бирка, прикрепленная к лацкану моего пиджака. Я – Ханс Георг Изаак, родившийся в Берлине в 1926 году. Мне было семь лет, когда Гитлер пришел к власти. В январе 39-го отец писал отчаянные письма своим английским знакомым, чтобы пристроить меня в какойнибудь частный интернат по ту сторону Ла-Манша. Подвело отсутствие денег, отец не смог заплатить предварительный взнос, и мне пришлось остаться дома.

А в 41-м евреям уже запретили выезжать за пределы Третьего рейха. Правда, вскоре их отправили в эшелонах на восток. Мое путешествие закончилось в Рижском гетто. Может быть, мне удалось дожить до весны сорок второго. Но до совещания у рейхсфюрера СС я скорее всего недотянул.

«Каждый, кто приходит в музей, должен почувствовать себя жертвой. Не понарошку, а всерьез», пояснил гид, складывая возвращенные посетителями бирки. И как-то уже по-домашнему добавил: «Что-то среднее между машиной времени и системой Станиславского».

Музей толерантности, представляющий собой отделение Центра Симона Визенталя (всемирно известной еврейской организации по защите прав человека), был открыт в Калифорнии в 1993 году. С тех пор в нем побывало более трех с половиной миллионов посетителей. Вторая мировая война, лагеря смерти, Холокост, геноцид в Руанде, этнические чистки на Балканах, вылазки расистов в Северной Америке - такова воскресшая история XX века, представленная в его экспозиции.

По сравнению с калифорнийским Музеем толерантности Вашингтон ский музей Холокоста куда более сдержан в экспозиционных приемах: здесь нет ни смелых экспериментов над посетителем, ни всемирного охвата. Но «принцип жертвенности» находит здесь особенно точное воплощение. Музей, открытый в том же 1993 году, призван способствовать распространению информации о трагедии европейского еврейства и о других преступлениях нацизма. Строго говоря, это не только музей, но и центр исторических исследований, который собирает информацию о жертвах Холокоста.

Вашингтонский музей Холокоста соединил в себе черты, присущие многим подобным мемориалам, в том числе и за пределами США (в Германии, Израиле). А сам Холокост превратился в универсальный образ страдания. Конечно, такое прочтение истории XX века таит и опасность: общественное мнение сосредоточивается на привычных ему жертвах и злодеях и затверживает хоть и новое, но не подлежащее никакому анализу представление о прошлом. Но важно другое: новый тип исторического - постимперского - музея, рождающийся на наших глазах, строится не на восхищении правителями и победителями, а на сострадании к униженным и оскорбленным.