История трансплантологии - это история глухих стен, которые она преодолевала одну за другой, чтобы за каждой обнаружить стену еще более глухую. Всего несколько десятилетий назад невероятной была уже сама возможность удалить из живого организма сердце и вставить на его место другое: ни изолированное сердце, ни лишенный своего кровяного насоса организм не могли оставаться живыми необходимое время. Однако уже в 40-50-е годы советский хирург Владимир Демихов в опытах на собаках показал, что чужое сердце может не только прижиться, но и успешно выполнять свои функции и даже подчиняться регуляторам сердечной деятельности организма-хозяина.
За эти труды Демихов получил докторскую степень, но никакого применения в практической медицине они тогда не нашли. И дело было не в консерватизме врачебного сообщества: чужой орган был обречен на быстрое отторжение иммунной системой, и работы Демихова воспринимались в лучшем случае как демонстрация технических возможностей хирургии. Это уже потом находящийся в зените славы Кристиан Барнард скажет, что опирался именно на опыт советского хирурга. Но для того, чтобы из экспериментов Демихова выросла операция Барнарда, нужно было научиться как-то преодолевать естественный иммунитет.
К середине 60-х годов медики получили мощные иммуносупрессоры - вещества, подавлявшие отторжение. В 1967 году Кристиан Барнард сделал первую в мире удачную пересадку сердца. Удача, впрочем, была относительной: получатель донорского сердца Луис Вашкански не умер
на операционном столе (как это случилось при самой первой попытке трансплантации, предпринятой в 1964 году доктором Харди), но прожил всего три недели - ненамного дольше демиховских собак. Победа над иммунным барьером оказалась ловушкой: организм с подавленным иммунитетом становился легкой добычей первой попавшейся инфекции. Создать же иммуносупрессоры, которые не давали бы «службе внутренней безопасности» организма извести донорский орган, но при этом не мешали бы ей уничтожать микробов, оказалось невозможным.
И все же за прошедшие с тех пор десятилетия в мире сделано около 58 тысяч пересадок сердца (сейчас ежегодно делается около 3 тысяч ), средний срок жизни пациентов после них перевалил за 11 лет, а несколько человек живут с чужими сердцами уже по 20-23 года. Не разрешив иммунологического противоречия принципиально, мировая трансплантология сильно раздвинула налагаемые им ограничения: подбор реципиента с точки зрения максимальной иммунной совместимости с донором, заблаговременная иммунизация против наиболее опасных в послеоперационной жизни инфекций (в частности гепатитов), гибкая тактика применения супрессоров и другие ухищрения сделали такой прогресс возможным. Но до сих пор никто не может точно предсказать, как будет взаимодействовать пересаженный орган с чужим телом. В практике Шумакова был случай, когда острое отторжение донорского сердца внезапно развилось на девятом году после операции.
Однако тогда, в 60-х, проблема пересадки сердца воспринималась прежде всего как хирургическая: советские хирурги рвались доказать, что не уступают западным коллегам. Первую в СССР попытку пересадки сердца предпринял в 1968 году знаменитый Александр Вишневский. После ее провала на подобные операции был наложен негласный запрет, однако в 1971 году права на такую же попытку сумел добиться упоминавшийся выше Глеб Соловьев, а в 1974-м Владимир Бураковский. Все три операции окончились одинаково: больные умерли в тот же день. Разумеется, в советской прессе ничего не сообщалось ни о печальных результатах, ни о саМих попытках.
Неудачи не могли быть следствием недостаточной квалификации врачейвсе трое были великолепными хирургами. Ни при чем была и иммунология: реакция отторжения не развивается с такой скоростью. Камнем преткновения стал, казалось бы, сугубо теоретический, даже философский вопрос: что считать смертью человека?
Ясно, что донорские органы берутся преимущественно (а донорские сердца исключительно) от умерших людей. Испокон веку в медицине критерием смерти Еженедельный Журнал 16 ИЮЛЯ 2002 считалась остановка сердца - это состояние до сих пор называется «клинической смертью». Правда, в XX веке клиническая смерть перестала равняться биологической - врачи научились вновь запускать остановившийся мотор организма. Но для трансплантологии это обернулось новыми трудностями: забирать органы для возможной пересадки теперь можно было только от доноров с необратимой остановкой сердца. Это означало, что пока врачи будут пытаться вернуть больного к жизни, его органы (в том числе и остановившееся сердце) из-за отсутствия притока кислорода в значительной степени потеряют жизнеспособность. Такие ишемизированные донорские сердца и предопределили провал операций советских пионеров кардиотрансплантации.
Между тем уже давно было известно, что если кровообращение в здоровом мозгу отсутствует в течение 5-7 минут, дальнейшая борьба за жизнь пациента не имеет смысла. За это время успевает погибнуть самая чувствительная к кислородному голоданию ткань кора головного мозга. У человека с умершей корой может биться сердце, его тело может годами лежать на больничной койке, оставаться теплым и мягким, дышать (иногда даже самостоятельно), но личность, душа в него уже не вернется никогда.
Именно переход к концепции «смерти мозга» как окончательной и необратимой смерти человеческого существа (при которой, однако, его важнейшие органы могут оставаться живыми и пригодными для пересадки) открыл дорогу для бурного развития трансплантологии в развитых странах. Но советская медицина уперлась насмерть: концепция «смерти мозга» несовместима с принципами социалистического общества. Невольно напрашивается злая шутка: человек с умершим мозгом вполне может быть достойным членом этого общества и даже его руководителем!
Циркуляры, предписывающие дожидаться необратимой остановки сердца, издавал, в частности, Борис Петровский, занимавший в 1965-1980 годах пост министра здравоохранения СССР. Блистательный хирург, пионер и энтузиаст пересадок почки, учитель Соловьева и Шумакова не мог не понимать, что такой подход ставит крест на отечественной трансплантологии. Но, по свидетельству знавших его людей, он действовал не по принуждению, а следуя собственным взглядам. Не исключено, что он хотел избавить врачей от щекотливого выбора: продолжать борьбу за жизнь умирающего или уже начинать готовиться к изъятию органов. А возможно, он полагал, что отечественной ме дицине не стоит, следуя за мировой модой, загонять себя в тупик пересадки сердца, когда вот-вот появятся вполне пригодные искусственные сердца. Работа над сердечными протезами велась тогда Во многих странах. В СССР наиболее впечатляющих результатов достиг любимый ученик Петровского Валерий Шумаков, сотрудничать с которым в этой области согласился сам Майкл ДеБейки. В 1974 году Петровский ставит Шумакова во главе созданного пятью годами раньше Института трансплантации органов и тканей, разрешив ему забрать с собой весь свой отдел. Четыре года спустя институт был переименован в Институт трансплантологии и искусственных органов - в соответствии с изменившимся профилем работ. И все же ученик не согласился с учителем. Конструируя и испытывая все более совершенные технические аналоги человеческих органов, он в то же время твердо решил преодолеть все препятствия на пути к пересадке сердца.
По ту сторону триумфа Звездным часом Валерия Шумакова стала перестройка - время, когда каждый день становилось возможным что-то, накануне немыслимое. В октябре 1986 года Шумаков впервые рискнул сделать заветную операцию. Результат оказался почти таким же, как и у его предшественников: больной умер на пятый день от острой почечной недостаточности. Но эта неудача уже ничего не могла изменить - 17 февраля 1987 года Минздрав утвердил наконец новые нормативные документы, основанные на концепции «смерти мозга» и открывающие возможность изъятия живых донорских сердец. А через 23 дня, 12 марта, Шумаков сделал новую операцию, подарившую сибирячке Александре Шальковой восемь с половиной лет жизни. Операции пересадки сердца стали реальностью там, где родилась эта идея.
Но они так и не перестали быть экзотикой. За прошедшие с тех пор 15 лет таких операций в России было сделано около 130 - меньше десятка в год. Примерно 100 из них на счету Института трансплантологии, все до единой проведены лично Шумаковым эту честь он до сих пор не уступает никому из сотрудников. В последние годы все другие клиники, где делались эти операции (Научный центр хирургии, питерская Военно-медицинская академия и Кардиоцентр), от них воздерживаются. Валерий Иванович остался единственным российским хирургом, продолжающим пересаживать сердца. Главная причина - нехватка донорских органов.
Дефицит их стал сегодня, пожалуй, проблемой №1 трансплантологии во всем мире. В США число больных, нуждающихся в пересадке сердца, превышает число поступающих в распоряжение хирургов донорских сердец по крайней мере раз в десять. А так как эта операция назначается исключительно по жизненным показаниям (когда без нее человеку остается жить от нескольких недель до нескольких месяцев), 90 процентов нуждающихся в ней обречены умереть, не дождавшись спасения. Но и такое соотношение остается недостижимой мечтой для нашей страны, в которой ежегодно около 300 тысяч человек умирают насильственной смертью, но при этом не находится и десятка донорских сердец. Несмотря на многолетние усилия трансплантологов, в России так и не удалось наладить систему экстренного изъятия жизнеспособных органов из тел погибших людей. И не только из-за неспособности разных департаментов Минздрава договориться между собой. Если на Западе многие вполне здоровые граждане составляют документы, разрешающие врачам в случае их гибели использовать внутренние органы для пересадки больным, то в России даже образованные люди всерьез обсуждают страшилки о «подпольных клиниках, в которых разбирают на органы похищенных людей». В начале 90-х в роли такого гнезда вампиров неожиданно для себя оказался и Институт трансплантологии: по Первому каналу прошел цикл передач «Черный ящик», в котором сотрудников института представили торговцами человеческими органами, потрошителями трупов на полях сражений в Закавказье и чуть ли не похитителями людей. После этого Шумаков стал очень осторожен в общении с прессой, а операции пересадки сердца прервались года на три.
И все-таки сегодня Шумаков их делает. И их, и многие другие, подчас технически более сложные. Очень грузный 70-летний человек практически каждый день становится к операционному столу в каком-нибудь из четырех хирургических отделений институтской клиники. Да, операция, казавшаяся когда-то пределом мечтаний, не сделала революции в российской кардиохирургии – но кого-то таким образом спасти все-таки можно. А помечтать и сейчас есть о чем. На подходе долгожданное искусственное сердце - автономное, вживляемое на годы и вроде бы не хуже американского. В институте, как и в некоторых других ведущих центрах, уже научились превращать стволовые клетки человека в волокна сердечной мышцы - кардиомиоциты, и вот-вот можно будет попробовать подлатать ими поврежденную сердечную стенку. Научиться бы еще выращивать из них изолированное живое сердце - тогда можно будет забыть об иммуносупрессорах и дефиците донорских органов. Как это сделать, пока неясно, HO ведь при развитии организма сердце както формируется – значит, в принципе это возможно. Правда, в естественных условиях на это уходит лет пятнадцать, а пациенты Шумакова столько ждать не могут...
Не может ждать и сам Валерий Иванович. В его ревнивом нежелании доверить кому-либо «фирменную» операцию, в его упрямой жадности на работу отчетливо читается: ладно-ладно, вы тут еще наработаетесь, а пока дайте мне. Я все-таки – Шумаков. При подготовке текста использованы материалы книги Эдуарда Балакирева «Хирург В. И. Шумаков и его школа»