Лёд

Предыдущему роману Владимира Сорокина, «Голубому салу», критикой был поставлен единогласный диагноз «попса». В самом деле, издательство Ad Marginem не устает допечатывать тиражи «Сала», хоть оно и перенасыщено языковыми экспериментами и концептуальными играми. Значит, широкий читатель их легко усваивает. Но Сорокин, что твой Толстой, пустился в дальнейшее опрощение и новую книгу адресовал прямо яснополянским детям. Она местами экстремальна, но при этом прозрачна, как глыба льда. Рассказываемая Сорокиным история такова. «Сначала был только Свет Изначальный». Потом по ошибке была сотворена Земля, и высокодуховные астральные тела - лучи света, парившие в пустоте, стали обычными людьми, «закабалив себя в плоти». Людские сердца, в которых сохранился Свет Изначальный, заснули. Связь с космосом была потеряна до падения Тунгусского метеорита -глыбы льда, излучающего энергию, способную пробудить сердца 23 тысяч счастливцев, голубоглазых и светловолосых. Пробудить их (и одновременно отличить чистых от нечистых) можно только, если молотить по груди кандидата ледяным молотом, сделанным из метеорита.

Содержание романа и составляют истории этих жестоких инициаций. От времен Второй мировой до наших дней. Изложенные или в нейтральном репортажно-киношном стиле, или вязким сказом от первого лица. В поиск и расколдовывание «блондинов» включены и члены СС, и сотрудники Госбезопасности, и нынешние вышестоящие чины. Плетется нить всемирного сектантского заговора, конечная цель которого - воскрешение Света Изначального и растворение в нем «адского» мира Земли. Разумеется, братья и сестры «во льде», родившись к новой жизни, становятся вегетарианцами, забывают плотские удовольствия, начинают говорить (между собой) крайне высокопарно и презирают обычных людей - «мертвых мясных машин». Смысл прост: за всяким воспарением к высшим сферам стоит примитивное человеконенавистничество.

Короче, «Лед» - этакий выразительный антирелигиозный памфлет, незатейливый, но, безусловно, полезный в эпоху «поиска национальной идеи» и «возрождения духовности». Санация поехавших мозгов, для проведения которой циничный и небрезгливый Сорокин рожден самой природой. В контексте новой книги Сорокин смотрится этаким Анакреонтом, а его фирменные матерные разговоры, обильные испражнения, чрезмерные жестокости и порнографические подробности, описываемые с бесстрастностью патологоанатома, знаками живой жизни, которую следует защищать от тоталитарнометафизического льда, обрушивающегося на нее с силой метеорита. АЛЕКСАНДР ПАНОВ борник Константина Вагинова «Петербургские ночи», написанный в 1922 году, впервые увидел свет только сейчас. Вагинов использовал в нем одну из важных черт поэтики символистов лапидарный, ограниченный словарь, в котором за каждым словом стоит целый сонм значений. Эта книга настолько лаконична, что может быть воспринята как документ документ вполне реальный и в то же время самый печальный из всех возможных: «Петербургские ночи» - это свидетельство о смерти, о скоропостижной гибели великого города. Низвержена столица былой империи, порождение культуры, которая теперь тоже подлежит тотальному уничтожению. Мечта о красоте и гармонии, которую воплощал для Вагинова любимый город, оказалась поруганной. На что надеяться, чего ждать, когда здесь, на этих прекрасных берегах, «стая белых людей лошадь грызет при Луне»?

Петербург, по Вагинову, был сокрушен подобно Риму (отсюда - многочисленные античные параллели). Самого себя поэт видел одним из последних постояльцев «Монастыря Господа нашего Аполлона» – именно так называется его повесть, написанная в те же годы.

Иногда в символистскую поэтику «Петербургских ночей» неожиданно врывается интонация частного письма, записной книжки, которая придает книге дополнительное сходство со свидетельством очевидца: Отшельником живу, Екатерининский канал, 105.

За окнами растет ромашка, клевер дикий...

Эти дикие травы, выросшие в центре города, для Вагинова были одним из символов гибели прежнего Петербурга: Мы мертвые, Иван, над нами всходит клевер...

Но, оплакивая одичавший, потерявший прежнее великолепие и могущество земной Петербург, Вагинов говорит о бессмертии и несокрушимости его метафизического духа: ... Огонь неугасимый Горит от этих мертвых берегов. Сегодня Константин Вагинов стал культовой фигурой для новых питерских интеллектуалов. Один из них филолог Алексей Дмитренко - отыскал рукопись «Петербургских ночей» в фондах Музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме и издал ее, сопроводив подробным комментарием. СВЕТЛАНА ИВАНОВА