Последние дни

Отрывки из книги кн. Вс. Н. Шаховского «Sic transit gloria mundi (Так проходит мирская слава). 1893-1917», которая скоро выйдет в мемуарной серии издательства «Индрик»

Cледующий день 27-го февраля был фатальный. Утром я телефонировал Протопопову, чтобы узнать о положении и получил от него ответ, что в войсках беспорядки и восстания. Утром же я ненадолго уехал по личному делу. Мой автомобиль останавливали несколько раз, начиная с Троицкого моста, где были патрули. Вернувшись домой, я узнал, что меня вызывали по телефону в заседание Совета Министров на квартире у Председателя на Моховой. Я немедленно отправился туда. Везде слышалась стрельба, которая была особенно напряжен ной в Литейной части города. Стоявший у ворот дома Председателя сторож сделал знак шоферу не останавливаться у подъезда, а въезжать во двор. При входе я встретил А. С. Путилова, который мне сказал, что заседание прервали в виду опасности оставаться здесь и что все Министры постепенно переедут в Мариинский Дворец. Мы с Путиловым поехали туда в моем автомобиле.

Когда министры собрались, началось заседание. Каждую минуту прихо дили все более и более тревожные сведения. По телефону из Таврического Дворца чиновник канцелярии Совета Министров, специально присутствую щий в Думе для осведомления Правительства о заседаниях Думы, Куманин сообщал нам о положении. В это время приехал генерал Беляев, который заявил, что он имеет сделать сообщение Совету. Он пояснил, что видал нескольких вид ных лиц, которые категорически заявляли, что происходящие беспорядки в значительной степени зависят от того, что во всех общественных, рабочих и городских слоях существует громадная ненависть к М-ру Вн. Д. Протопопову и что, с его точки зрения, озлобление дошло до такой степени, что нельзя уже медлить ни одной минуты и смена его должна произойти тотчас. При этом он извинился перед Протопоповым, что так откровенно высказался. <...> Тем временем из Таврического Дворца сообщили, что образовался Комитет Государственной Думы, решивший взять власть в свои руки, что во гла ве стоят Родзянко и Керенский, оба произносящие зажигательные речи. Когда это было сообщено, то Покровский, откинувшись в кресле, заявил, что он не может себе представить, чтобы Родзянко, камергер, мог бы стать во главе революционной шайки. <...> Далее Совет Министров, видя полную нераспорядительность Хабалова, поручил военному министру генералу Беляеву взять на себя командование войсками Петроградского округа и борьбу с восставшими. Одновре менно Совет Министров телеграфировал Государю, что положение настоль ко ухудшилось, что необходимо, чтобы Государь выслал кого-нибудь из боевых генералов с войсками для подавления восстания и беспорядков. Имени генерала не было названо, но Совет Министров подумал о Рузском, как ближайшем главнокомандующем со стоящими вблизи войсками. Совет Министров не отдавал себе отчета о той роли, которую играл Рузский. Как потом выяснилось, своей настойчивостью в Пскове, Генерал- Адъютант Рузский заставил деликатного, обожавшего Россию, Государя отречься от Престола. Он позволил себе даже дерзко говорить: «Ну, решайтесь!» <...> На этом было решено сделать короткий перерыв заседания и собраться Вновь к 7 или 8 часам.

Ко мне подошел Протопопов: бледный, дрожащий. Он отвел меня в сто рону и спросил, не следует ли ему застрелиться. Ведь я сумею покончить с собой, заявил он. Я постарался его успокоить и сказал, что этим он никому не поможет. <...> Вечером я отправился опять в Мариинский Дворец, где было назначено продолжение заседания Совета Министров. Идти пришлось пешком, чтобы не обращать на себя внимания проездом автомобиля. Подымаясь по лестнице Мариинского Дворца, я встретил спускавшихся по лестнице Родзянку, Некрасова, Дмитрюкова и Савича. Они приехали к кн. Голицыну. Оказывается Родзянко рекомендовал Великому Князю Михаилу Александровичу, который тоже приезжал к кн. Голицыну, объявить себя регентом. Но Великий Князь заявил, что не сделает этого без согласия Государя и с этою целью отправился в дом военного министра, чтобы переговорить с Государем по прямому проводу. <...> Тем временем все были в тяжелом ожидании. Ответ Государя не получался. Залы Мариинского Дворца были еле освещены, образовывались кучки членов Государственного Совета, пришедших узнать о положении. В темноте несколько раз промелькнула сияющая фигура Гучкова.

Наконец, по телефону передали, что Великий Князь не приедет, так как Государь на предложенную комбинацию не согласился.<...> 28 февраля рано утром я отправился к зданию Мариинского Дворца. На нем были красные флаги. Кругом войска, явно революционные; происходила стрельба и бомбардировка гостиницы «Астория», на Морской рядом с Исаакиевским Собором, где засели несколько десятков генералов и офицеров. Везде летали грузовые автомобили, на них пьяные солдаты и женщины с красными повязками.

Я зашел в находившийся недалеко на Мойке Государственный Контроль к Феодосьеву. Во время нашей беседы его предупредили, что толпа громит квартиру Товарища Государственного Контролера Маликова. Мы решили уйти. По Мойке прошли на Невский. Шла осада Адмиралтейства, где засели матросы и верные войска, охранявшие Штаб Беляева, переведенный в Адмиралтейство. Телефоны не действовали. Мы решили пройти в М-во Ин. Дел к Покровскому. Стрельба из пулеметов заставляла нас заходить в подъезды и пережидать. «...> От Покровского я решил пройти ненадолго в М-во Торговли и Промышленности. Путь длинный и опасный. Приходилось все время то прятаться в подъезды, то заходить за углы, чтобы не попасть под стрельбу пулеметов с крыш и беспорядочных ружейных выстрелов с мчавшихся революционных автомобилей. Наконец, я достиг Троицкого моста. Войдя на него, я увидал движущуюся громадную революционную толпу солдат, матросов, рабочих и женщин, шедших с Васильевского Острова. Я задумался, как быть: продолжать дорогу или вернуться. Решил, что менее опасно пойти навстречу и не делать вида, что испугался толпы. Итак мы шли навстречу друг другу. Несли красные флаги, плакаты с надписью: «Да здравствует революция», пели революционные песни. Когда я порав нялся с толпой на средине моста, вдруг откуда-то был открыт пулеметный огонь по толпе. Оказалось, что стреляли с крыш Зимнего Дворца. Толпа повернула и беспорядочно побежала. Мне пришлось бежать вместе с ней. Многие падали ранеными и убитыми. Наконец, я устал до того, что больше бежать не мог и упал от усталости около Биржи. Пробегавшие хотели мне помочь, думая, что я ранен. С такими трудностями я добрался до Министерства на Тучковой набережной. Там царило волнение. Все видели, что революция побеждает. <...> марта я решил пробраться на Карповку повидать одного из моих друзей А. Е. Молчанова, а затем зайти опять в Министерство. <...> Когда я пришел туда, было уже часа три дня. Я узнал, что Думой назначе ны два комиссара для заведования Министерством Торговли и Промышленности (Ростовцев и Родзянко 2-й).

Из Министерства я позвонил по телефону к Покровскому и узнал от него, что Барк арестован.

Когда я собрался уходить, ко мне в кабинет вошел инженер Невинский и сказал, что два какие-то студента явились с солдатами в качестве милиционеров для заведования и охраны здания Министерства и спросили Невинского, кто здесь находится из старших чинов. Получив ответ, что здесь сам Министр, они заявили, что согласно имеющихся у них директив, они обязаны доставить меня в Думу и выразили желание тотчас же меня повидать. Я имел полную возможность с другого хода уйти. Никто бы меня не задержал, но я постеснялся, пригласил к себе студентов и переговорил с ними. Оба были очень милые, корректные молодые люди, держали себя по отношению ко мне в высокой степени вежливо, скажу более - почтительно. Они искрен но думали, что доставляют меня в Думу для того, чтобы охранить меня и оградить от толпы.

Я собрался, забрал свой чемоданчик и вышел во двор, где приготовляли мой же автомобиль; арестовавшие меня птенцы спросили меня, сколько я хочу посадить в автомобиль солдат для охраны меня!.. По дороге они очень

мило рассуждали со мной, по-видимому они стали раскаиваться, что повезли меня в Думу. Подъехать туда было очень трудно. Толпы, автомобили, солдаты - все это заполняло не только двор Таврического Дворца, но и большую часть прилегающей к Таврическому Дворцу Шпалерной улицы. Полная распущенность царила везде. <...> Подъезжая к Думе и входя в нее, я все же ожидал встретить там приличное и корректное отношение. Каково же было мое удивление, когда при входе в министерский павильон я, проходя через большую комнату, увидал массу генералов и офицеров, в числе их генерала Беляева, с исключительно трагичным лицом, мертвецки молчавших, а придя в прихожую, я был подвергнут обыску, как на мне, так и в вещах, причем бритва была отобрана.

Меня ввели в небольшую комнату, бывший кабинет Куманина, где уже находились Барк, Протопопов, Стишинский и Утин.

Начальник караула объявил мне, что я арестован и должен исполнять следующие правила: из комнаты никуда не выходить, в уборную ходить толь ко с провожатым солдатом, в комнате ни с кем не разговаривать, а безуслов но молчать. Это последнее меня крайне поразило. <...> В комнате, в которую меня поместили, Барк тихо и спокойно сидел, заняв предусмотрительно диван. Протопопов в отчаянии полулежал на боку на том же диване, Стишинский был в кресле, остальные на стульях. Когда открывалась дверь в соседнюю комнату, были видны Штюрмер и Горемыкин; этот последний под пиджаком имел надетую голубую ленту и звезду ордена Св. Андрея Первозванного. Там же находился раненный в голову Н. А. Маклаков, получивший сильный удар штыком от одного из сопровождавших его солдат. Число арестованных продолжало увеличиваться. <...> Керенский дважды в день обходил всех арестованных, которые находи лись в его ведении. Держал он себя важно. Вот пример. Когда он вошел в первый раз в нашу комнату, то Барк сидел на своем диване, Стишинский в кресле, я же стоял у окна. Керенский подошел к Стишинскому и спросил его фамилию. Стишинский ответил: «Член Государственного Совета Стишинский». Керенский ответил: «А, Стишинский! Однако Вы могли бы встать, когда с Вами разговаривает Член Комитета Государственной Думы». Стишинский нехотя встал, Барк осторожно последовал за ним, мне же не пришлось дви гаться, так как я раньше его прихода стоял у окна.

2, 3 и 4 марта с маленькими вариантами мы провели в качестве «арестантов». Я говорю с вариантами, потому что, во-первых, нам дали кое-какие постельные принадлежности, а, во-вторых, потому, что все мы стали получать из дома необходимое продовольствие.

5-го марта кн. Голицын, Барк и я были вызваны вместе к Керенскому, который объявил нам, что Государь Император отрекся от Престола за себя и за Наследника в пользу Великого Князя Михаила Александровича и что этот последний, в свою очередь, отказался от Престола. Поэтому Керенский спросил нас троих, признаем ли мы временное правительство, образовавшееся под председательством князя Львова, в состав которого он вошел в качестве министра Юстиции.

С своей стороны я заявил буквально следующее: «Мы присягали на верность Императору Николаю . Раз Его Величество ныне отрекся от Престола, то этим самым Он освободил нас от присяги. Поэтому я не вижу оснований для отказа признать образовавшееся новое Правительство». Голицын и Барк подкивнули одобрительно.

Тогда Керенский объявил, что мы освобождаемся от ареста.

Барк и я мы вышли из Думы пешком и часть дороги прошли вместе. Ни каких других способов передвижения не существовало. Петроград опустел, везде были видны страшные следы пожаров и стрельбы....

евраль 17-го напоминает август 91-го. И там, и здесь в считанные дни произошло крушение старого строя, который еще недавно казался всемогущим. Смена ролей и масок: диссидент (или почти диссидент) становится министром, министр тюремным узником. Ощущение карнавала, ожидание чего-то большого и светлого. Тот же пьянящий воздух свободы, который, как известно, помешал профессору Плейшнеру разглядеть цветок на подоконнике.

О профессоре сказано не случайно. Потому что и февраль 17-го, и август 91-го были бунтом интеллигенции против власти. Можно возразить: ведь в феврале на улицы вышли рабочие, да и в августе на стороне Ельцина были шахтеры. Все так, но воздух свободы не опьянил ни тех, ни других. Питерские рабочие хотели не воли, а хлеба и мира. Недаром уже спустя пару месяцев они устроили массовую демонстрацию против Временного правительства, а в октябре оказались на стороне большевиков, отвергнув полученную ими свободу. Именно полученную, а не завоеванную, потому что воевать было не с кем. Случались, конечно, локальные столкновения вроде тех, о которых упоминает в своих мемуарах царский министр Шаховской. Но рассказы об отрядах городовых, якобы посланных правительством для расстрела бунтующей толпы, были таким же порождением панического сознания, как и загадочные группы снайперов, «прибывшие» в Москву накануне октября 1993 года откуда-то с берегов Потомака. Что касается жертв февраля 17-го, то рикошетные пули не выбирают, в кого попасть.

То же самое повторилось в 91-м - только там роль интеллигенции была еще более значимой. Ни одно промышленное предприятие не остановило свою работу - ни в Москве, ни тем более в провинции. К Белому дому ходили интеллигенты и студенты, это были действительно их дни. Август 91-го стал, пожалуй, последним ярким всплеском окуджавской романтики братства пока ее носители еще не успели разбрестись по офисам строителей рыночной экономики. Социально активные люди, которые в условиях строго иерархического об щества не могли рассчитывать на быстрый успех, торжествовали победу в обе их революциях. Сотни и сотни неслись по карьерной лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Следствием стало не только вливание в аппарат «свежей крови», но и снижение уровня управленческой дисциплины.

Февраль 17-го и август 91-го стали звездными часами столиц. Остальная страна занималась повседневными делами и по сути дела прочухалась, когда все было решено. Это потом начали лихорадочно арестовывать губернаторов (уже в марте) и закрывать райкомы (успели в августе). При этом ни государю, ни секретарям ЦК не пришло в голову апеллировать к провинции, которая скорее всего была бы на их стороне.

Почему же февраль провалился, а август в конечном итоге все же удался? Во-первых, Временное правительство было ущербным с точки зрения легитимности. Правда, князя Львова успел назначить премьером еще царь, но это мало кого занимало. Главное правительство было Временным, чего в русской истории не случалось с 1730 года. Эта власть не воспринималась как серьезная и надежная. В результате, когда нелегитимное правительство свергали, у него под рукой не оказалось ничего, кроме женского батальона и горстки юнкеров. Революционная волна подняла этих людей к вершине власти, но не успели они как следует оглядеться, как сами были смыты волной новой революции.

В августе 91-го ущербной легитимностью обладали не только пресловутые гэкачеписты, но и сам союзный президент Михаил Горбачев, не рискнувший пойти на всенародные выборы. Зато законность российского президента была вне сомнений даже для тех, кто за него не голосовал. Свежая, убедительная (приобретена 12 июня), незамутненная.

Во-вторых, новые российские лидеры в 91-м знали, что можно трогать, а чего нет. Тотальных перемен внутри властной элиты не произошло. Да и предполагались ли они? Безжалостно была добита партийная машина, которая и без того разваливалась, зато исполкомы практически во всех регионах были преобразованы в областные администрации. С милиции, разведки и даже КГБ был снят только «верхний слой» — это аукнулось в конце 90-х резким усилением роли «силовиков», но сразу после августа сыграло свою роль в сохранении стабильности. В марте 17-го были разгромлены все силовые институты, исключая армию (ее добили немного позже). Пьяный воздух свободы и здесь сыграл злую шутку.

В-третьих, «временные», к великому сожалению, не представляли себе, что нужно предпринимать в экономической области, - все они ждали «учредилки». Питерский и армейский электораты этого не поняли. В 91-м пришел Гайдар и начал что-то делать. Вспомните старый предвыборный плакат «выборосов»: «Говорят все, делает он». В 91-м и начале 92-го это был не просто рекламный ход, а реальная политика: многие получили возможность не только заработать, но и потратить заработанные деньги.

Февраль 17-го стал печальным уроком, несбывшейся мечтой. Август 91-го тоже посеял немало иллюзий, но он дал людям шанс жить так, как им хотелось. К ним пришло понимание того, что страна изменилась, и при этом в лучшую сторону.