Умер Александр Панченко

Двадцать девятого мая 2002 г. скончался Александр Михайлович Панченко, выдающийся филолог и историк русской культуры, совмещавший в своем творчестве академическую фундаментальность с ревнивой пристрастностью, присущей тем, для кого предмет их ученых занятий стал частью души. Не случаен был выбор эпохи русской истории, которая была для Александра Михайловича предметом наибольшего интереса и которой он посвятил две свои основные монографии («Русская стихотворная культура XVII века» и «Русская культура в канун петровских реформ»). ХVII и ХVІІІ столетия были тем периодом надлома и становления, когда разбушевавшийся поток «бунташного века» сносил здание древнерусской культуры и когда тут же из обломков этого здания возводилась новая постройка европеизировавшейся России.

У Панченко был ястребиный взгляд историка, и ему удавалось разглядеть и в Выразительных деталях описать и то, как образуются трещины в старом здании и в них заводится разрушительная новизна, и то, как в новое здание встраиваются блоки старого материала, неузнаваеМо изменяя запланированную конструкцию. В Российских Европиях Петра и Екатерины культурная археология Панченко вскрывала пласты отеческого наследия: традиционных верований и обычаев, религиозных интуиций и поведенческих навыков. Это старое, унаследованное, соединялось с новым, «европейским», в неповторимую амальгаму, образуя неподражаемую странность русской культуры. Эта странность и была предметом любви и ревнивого пристрастия Александра Михайловича.

Взгляд Панченко на историю русской культуры был далек от того благостного эволюционизма, который был свойствен его коллеге и учителю Дмитрию Сергеевичу Лихачеву. Для Панченко история русской культуры состояла из катаклизмов и надрывов, из немыслимых взлетов на высоты духа и столь же немыслимых падений. Недаром среди характеристических персонажей русской литературы он называл не только Онегина или князя Мышкина, но и Смердякова, а лесковского Левшу описал как русского трагического героя. У Панченко было почти розановское всепонимание, которое и делало Россию, долготерпеливую и склонную к юродству, частью его души.

Александр Михайлович был большим нелюбителем большевистской власти, однако и посткоммунистическая Россия его не увлекала. Попытки зачеркнуть прошлое и начать с чистого «европейского» листа казались ему либеральным недомыслием. Вглядываясь в таинственные зигзаги истории, он отвращался от поверхностного дилетантизма политических дебатов и апологизировал частную жизнь. Но частная жизнь была ему тесна, как тесен был и круг позитивных академических штудий, и он в многочисленных публичных выступлениях пытался объяснить обществу, каково то прошлое, с которым оно не может и не должно расстаться. Он делал это со страстью и с унаследованным от светочей русской мысли пренебрежением к буржуазной размеренности. И делая это, сгорал. И теперь догорел, как свеча усиленного свечения. Вечная ему память.

ВИКТОР Живов