Просыпаюсь – здрасте

«Жаворонки» – так называлось дачное место, где в то лето жила моя семья. Очень ранним августовским утром, движимый мелкими человеческими надобностями, я проснулся и вышел во двор. На крыльце стоял хозяин дачи, танковый полковник в отставке, и, почесывая седую ветеранскую грудь, напряженно вслушивался в странный гул, доносившийся из-за леса. «Танки, произнес он не столько с удивлением, сколько с деловитостью профессионала, - по Минке идут». «Таманка», - добавил он после аналитической паузы. «В сторону Москвы», – продолжал констатировать он и, поприслушивавшись еще минуту-другую, четко отрапортовал: «Тридцать одна единица». Все это, заметьте, исключительно на слух. «Насчет тридцать одной единицы это он уже загнул, это на публику», - такова была моя первая мысль. И лишь вторая была такая: «А чего это вдруг танки Таманки по Минке, да еще в сторону Москвы?» «А чего это вдруг?» – спросил я его. «А я почем знаю, сказал он и зевнул, - давай, что ли, радио включим». И он включил радио...

Первая реакция - страх. Причем не за себя. За себя - только лишь гадливая досада. Я уже умел жить при этой ублюдочной системе, не замечая ее, не замечаемый ею. Я был в общем-то готов вернуться в привычную и даже чем-то уютную внутреннюю эмиграцию. О внешней я не думал и раньше, не думал и теперь. Но за стеной спала моя одиннадцатилетняя дочка. Скулы свело от одной лишь мысли о том, что надо будет ей объяснять: «Запомни: то, что мы говорим дома, и то, что говорят у тебя в школе...» и дальше. И что в жизни не все так просто. И что ничего не поделаешь - это, доченька, жизнь. И опять будут конспекты классиков, и открыто-закрыто-отчетно-перевыборные собрания, и пухломордые белоглазые дядьки по будням в телевизоре и по праздникам на портретах, и все остальное? О господи! Опять? Нет уж, извините.

В общем, я, что называется, «дачу покинул, пошел воевать, чтоб Кремль и Лубянку...» ну, допустим, «подальше послать». Эта и подобная ей ритмизованная околесица вертелась в моей голове, пока электричка мучительно долго тащила меня к Белорусскому вокзалу. Не воевать, конечно же, я ехал какое там воевать. Узнать хоть что-нибудь, позвонить хоть кому-нибудь, сделать хоть что-нибудь в конце-то концов. Я ехал в Москву.

Страх улетучивался по мере приближения к центру и совсем испарился в толпе Белого дома. Но обо всем об этом о тарахтящем танке под нашим окном, о незабываемой атмосфере братства и общей воли, о кострах, у которых мирно сосуществовали волосатые хиппи и подмосковные качки, еще вчера бывшие заклятыми врагами, - обо всем этом и многом другом понарассказано в таком количестве беллетристики и мемуаров, что решительно некуда вставить свое «а вот я еще помню». Мы все всё это помним, а кто не помнит, тому, стало быть, и не надо.

Да, и вот еще что интересно - через неделю-другую многие из тех, чьи воодушевленные и удивительно похорошевшие лица я наблюдал в те дни, стали как-то стесняться собственного воодушевления, стали шутить и ерничать, стряхивая градус патетики и экзальтации. Через несколько дней я встретил знакомого стихотворца. Он сказал мне: «О! Хорошо, что я тебя встретил. Я сейчас готовлю сборник называться, он будет «Поэты на баррикадах». Дашь что-нибудь?» «Хорошенькое название», – подумал я и почему-то ответил: «Да я же там не был». – «Да ты что, я же тебя там видел». «Нет, - говорю, не был. Тебе показалось». - «Да нет, говорю, я на даче был». – «Странно», 1 - сказал стихотворец и пошел дальше в поисках поэтов на баррикадах.

Не знаю, может быть, и странно.

В детстве я был усердным читателем научной фантастики и всяких утопий. А в те августовские дни сбылась утопия, о которой ни в какой фантастике не приходилось читать и ни в каких снах не приходилось видеть: прямо на моих глазах, буквально в двух шагах от меня с сухим треском развалилась сиволапая империя, накрылась медным тазом незыблемая и постылая советская власть. Это ли не фантастика? Все произошло буквально как в старой частушке: «Просыпаюсь здрасте нет советской власти». Впрочем, продолжение тоже было таким же, как в частушке, то есть не вполне приличным. Но это ведь не только примета частушечного жанра, это еще и неотъемлемое свойство нормальной истории.