Святочная проза

Так бывает, что старое оказывается новее нового. Так часто бывает в искусстве, но и вообще тоже. Тверская новее, чем Горького. Старая ратуша в Мюнхене построена позже, чем Новая. Самый старый мост в Париже называется, естественно, Новым. Вот и Старый Новый год новее, чем новый Новый. Новее он, во-первых, потому, что позже. Но не только поэтому. Старый Новый год прогрессивней. Он благородней и сдержанней. Он альтернативен и минималистичен. Он лишен всяких трескучих и сверкающих глупостей. В телевизоре нет никаких гимнов и президентов. Множащая ряды заик канонада за окнами затихает, машины не воют, собаки не уносятся в ужасе за горизонт. Кособокая елка, слава богу, совсем облысела – завтра утащим ее куда подальше, и противные хвойные колючки уже не будут преследовать тебя ни на подушке, ни в носке, ни в яичнице. Повыметало из вагонов метро толпы оборзевших от каникулярного безделья детей. Звонкоголосые идиотки-снегурочки подтаяли и стекли в канализацию, где им самое место. А главное не мельтешат перед глазами эти упакованные в вату и фольгу громоздкие и нелепые существа, стыдящиеся самих себя, мучительные и неотвязные, как мутные воспоминания о скарлатине, о несправедливом наказании, о тетрадке в косую линейку, о запахе хлорки, о вкусе рыбьего жира...

Теперь мне кажется, что в реальное существование Дедов Морозов я не верил никогда. Во всяком случае, когда мама напяливала наизнанку старый отцовский полушубок, привязывала к подбородку клок свалявшейся ваты, входила в комнату, держа в руке бабушкину клеенчатую кошелку, в которой (я не сомневался) таился санитарно-гигиенический набор «Мойдодыр» и настольная игра «Полет на Луну», и как бы мужским голосом бодро кричала: «А вот и я пришел!», я не испытывал ничего, кроме щемящей жалости. Мне до такой степени было жалко маму, что я так же неумело, как и она, притворялся, будто бы я верю, верю, верю в то, что ко мне в гости пришел настоящий Дед Мороз. Здравствуй, Дедушка Мороз, с Новым годом, ура-а...

Мне почему-то всегда было жалко родителей. Я никогда уже не смогу забыть те мучительные воскресные поездки в парк культуры и отдыха. Они хотели меня развлечь, они хотели, чтобы мальчик получил удовольствие, они старались. Они щедро угощали меня качелями-каруселями, а когда я даже не вылезал, а буквально выпадал из этого чертова хоровода, то, глядя на мое лицо цвета подвальной плесени, тревожно говорили: «Второе мороженое, наверное, зря». Какое мороженое! При чем здесь это! Я не выносил и до сих пор не выношу всяческих кручений-верчений. У меня вестибулярный аппарат. Я из-за этого так и не научился танцевать вальс. Меня повергает в панический ужас один лишь вид этой проклятой карусели. Но я молчал и терпел, терпел до первой урны. Я не мог сказать, что мне плохо именно от этого. Я знал, что они стараются. Мне было их жалко.

А как я рыдал по дороге домой после какой-то очередной елки, вспоминая одетого в медвежью шкуру несчастного артиста, который тщетно взывал к несущимся мимо него стадам возбужденных детей: «До свидания, ребята! До новых встреч! С Новым вас годом!». Как же! Ни одна мелкая тварь не обратила на него внимания, ни одна. А ведь он старался. Как же мне было его жалко. И жалко, кстати, до сих пор, точно так же, как до сих пор мое сердце сжимается всякий раз, когда я слышу что-либо, начинающееся со слов «а он так готовился к этой встрече» или «она так ждала этого дня». Они так старались. Дедов Морозов жалко всегда. Даже тогда, когда они не так уж и стараются, даже когда они спешат и халтурят. Разве не жалко Деда Мороза с огромным и при том совершенно натуральным носом и местечковым выговором, с каким он натужно кричал: «Ребьята! Крикнемте вмьесте! Три-четыре! Елычка! Зыжгись!» И разве не жалко того разомлевшего от бесконечного шастанья по подъездам, от жаркой одежды и от обильных подношений незадачливого Деда, которого таки вырвало прямо на чужой ковер в тот самый момент, когда ожидавшая его целый день девочка в бантиках и белых колготках принялась ему декламировать стишок про зайку. Вообразите себе это сильное зрелище, представьте себе этот застрявший в казенной бороде зеленый горошек. Представили? Не жалко разве? До слез жалко девочку, которая не забудет этого ужаса уже никогда. Но Деда Мороза почему-то жальче. Жалко, всегда жалко, хотя бы потому, что каждый из них - это никакой не дед, и не баба, и не Курочка Ряба, а мама, моя мама в ватной бороде, с клеенчатой бабушкиной кошелкой в руке, в старом, надетом наизнанку отцовском полушубке. «А вот и я пришел!» тношения с французской прессой не сложились у Бенекса с самого начала. Его первый полнометражный фильм «Дива» (1981) был изруган за вычурность и смешение стилей (и получил премию «Сезар» за режиссуру). «Дива» действительно была очень странной и эклектичной. В ней намешано немало жанров триллер, комикс, мюзикл, фэнтези. Персонажи - настоящая кунсткамера, сплошь фрики и маргиналы. Сюжет совершенно нереалистический и к тому же уж слишком лихо закрученный. Мотокурьер, влюбленный в оперу, выслеживал чернокожую оперную диву; за курьером одновременно шПИОНИли китайские бандиты из «триад» и карикатурные французские гангстеры, один из которых был ядовитым шаржем на Бельмондо. Бандитов обводили вокруг пальца «богемные» друзья посыльного-меломана: эксцентричная девушка-вьетнамка и постоянно находящийся в трансе фотограф. Вся эта карусель вертелась вокруг комиссара полиции, который руководил подпольной сетью по поставке в Париж африканских проституток и в конце оказывался главным злодеем.

В Америке фильм стал культовым прихотливая мозаика из рекламных образов и расхожих штампов молодежных субкультур очень понравилась публике по другую сторону Атлантики. Это неудивительно, ведь «Дива» Бенекса очень точно отразила дух того времени. Поп-культура начала 80-х бежала от реальности в эклектику коллажа и синтетическую электронную музыку, в моде была «новая романтика» И костюмированные балы. Культовый статус получали фигуры максимально эксцентричные например такие, как звезда клубной сцены Нью-Йорка меццо-сопрано Клаус Номи, который выходил на сцену в гриме полудемона, полу-Пьеро и исполнял арии Вагнера и диско-номера голосом вышедшей на пенсию примадонны.

Французов же барочная, вызывающе легковесная и отстраненная манера Бенекса раздражала. Им не нравилось обилие второстепенных персонажей и то, что повествование постоянно рассыпалось на анекдоты.

Но режиссер стоял на своем и в следующей картине «Луна в сточной канаве» (1982) - заметно усовершенствовал свою манеру рассказывать путаные истории. Здесь действие вообще никуда не двигалось, а зритель чувствовал себя так, будто он пролистывает страницы глянцевого журнала. Ощущение «сделанности» мира на экране усиливалось особым подходом к освеще нию: в каждом своем фильме Бенекс заменял естественный свет окон на искусственный так что даже самые обжитые интерьеры превращались в витрины, залитые «дневным светом». Так же, как и «Дива», «Луна» была всего лишь декорацией, смонтированной из образов, знаков и символов «настоящей» реальности. Как елочная игрушка: внутри пустота, снаружи - блеск, глянец и мишура.

«Кино должно быть сделано с шиком и размахом», говорил сам режиссер, и размах действительно был. «Луна в сточной канаве номинировалась в Канне на «Золотую пальмовую ветвь», «Бетти Блю» (1986) - на «Оскара» как лучший иностранный фильм, а в начале 90-х Бенексу удалось заполучить самого Ива Монтана на роль в road-movie «IP5: Остров толстокожих». Неплохо для режиссера, в начале своей карьеры заявившего: «Я хочу разрушить и авторитеты, и структуру, наконецто избавиться от них»!

Но внезапно фортуна повернулась к Бенексу спиной. На съемках «IP5» Ив Монтан простудился и заболел воспалением легких. 9 ноября 1991 года Монтан скончался, и французская пресса воспользовалась поводом, чтобы повесить всех собак на нелюбимого режиссера. Бенекса сделали лично ответственным за гибель мэтра французского кино.

В это же время у режиссера умирают мать и близкий друг, выполнявший обязанности его пресс-агента. В итоге Бенекс на восемь лет уходит из художественного кино в документалистику и ездит по миру, снимая экзотических типов, например, фанатов японских мультиков аниме («Отаку», 1994).

Год назад Бенекс вернулся с новой картиной. Теперь, по его словам, он знает, как делать персонажей «фикшн» человечными и настоящими.

На поверку «Приключения трупа» оказываются все тем же фильмом-«комиксом», которые так любит Бенекс. Сюжет, как всегда, совершенно фантастический. Зима в Париже. За окнами кабинета психоаналитика Дюрана падает ватный снег. Доктор за

сыпает в своем уютном кресле во время сеанса. Проснувшись, он обнаруживает, что его пациентка - страдающая клептоманией и склонная к мазохизму красавица Ольга - мертва. Задушена прямо на кушетке. Кто убийца - непонятно, возможно, это сам Дюран, но в любом случае доктору надо как можно скорее избавиться от тела. Труп проводит пару дней под кушеткой, катается на лифте, ночует в мерзлом багажнике автомобиля и, наконец, находит приют в склепе какого-то средневекового аббата-душителя. Перипетии основной истории разбавлены сюрреалистическими шуточками на тему психоанализа. В этой бурлескной истории все герои - либо врачи, либо пациенты, и смеяться приходится над вещами, в обычной жизни скорее пугающими: над сексуальными отклонениями и психическими расстройствами. Именно это и взбесило французов, считающих душевное нездоровье табуированной темой. Так что по большому счету стиль режиссера не изменился. Действующие лица по-прежнему обозначены всего несколькими штрихаМи но теперь это очень точные штрихи. Фильм выглядит ладно и собранно. Кажется, Бенекс решил свою главную проблему - неумение подчиняться времени, укладываться в стандартный киноформат. С продолжительностью фильмов у Бенекса всегда возникали проблемы. Чтобы подогнать материал под коммерческие стандарты, продюсеры часто вырезали массу важных, связующих сцен, выбрасывали так любимых Бенексом второсте