Эпоха гласности

Изобразительное искусство не вздохи на скамейке, а сегмент рынка. А одним из законных требований к бизнесструктурам является открытость бюджета. Применительно к картинам и инсталляциям можно говорить не только о непосредственном артрынке с его галереями, салонами, ярмарками и аукционами, но и о символическом рынке идей. Продавцами на нем работают кураторы-интеллектуалы, сочиняющие модные концепции. Под залог оригинальности концепций выделяются средства на громадные выставки. А соответствие концептуальному мейнстриму повышает в цене работы художников, на эти выставки приглашенных. Так что хорошая кураторская идея - это тоже товар, появление которого может радикально изменить рыночную диспозицию. В итоге за перипетиями художественной жизни можно следить в том числе и с калькулятором в руках. Очень часто публикации в западных серьезных журналах по искусству сразу не отличишь от биржевых сводок. И проблема у арткритика та же, что и у экономического обозревателя: доступ к фактам-цифрам.

Скажем сразу: Россия не может похвастаться открытостью информации не только тогда, когда речь идет о «зачистках» в Чечне. У нас принято сетовать на отсутствие художественного рынка. Однако в столице торгуют аж две ярмарки современного искусства «Арт Москва» и «Арт-Манеж». И, судя по бодрым пресс-релизам, торгуют вполне успешно. Однако поди узнай, кто, что и за сколько на них приобрел - галеристы на подобные вопросы смертельно обижаются. «Только не пиши, сколько это стоит» - эти слова неизменно слышит каждый журналист, пытающийся исследовать пучины артбизнеса, - коллеги подтвердят. А рынок антиквариата в отличие от contemporary art вообще кипит и пенится: на Шишкина и Айвазовского покупателя найти намного легче, чем на скандального Кулика. Тем не менее возникающие в прессе время от времени обзоры продаж старого искусства отличаются такой ханжеской сдержанностью, как будто их авторы повествуют о подробностях интимной жизни антиквара, а не о его профессиональной деятельности. Единственная область, о которой в самом деле нечего рассказывать, — это пресловутый «рынок идей»: российские кураторы и художники здесь не котируются. Тем возмутительнее тот факт, что подробности участия России в крупных международных выставках все равно до последнего держатся в тайне. Например, вопрос «Кто от нас едет на Венецианскую биеннале?» уже много лет вызывает нервную чесотку у минкультовских чиновников, которые принимают решение буквально накануне открытия выставки. Доходит до смешного. «Журнал» уже писал, как в прошлом году на биеннале в Сан-Паулу вместо требуемого одного от нашей страны отправились два художника. Просто в угаре подковерных игр московские кураторы не успели предупредить архитектора Александра Бродского о том, что для участия в биеннале в конце концов был отобран другой фотограф Сергей Братков. И вот буквально в один день в Москве случились два события, знаменующие собой явный поворот здешнего артсообщества к политике информационной открытости.

В галерее Московского Центра Искусств начала работу выставка «Новые русские коллекции. Итоги 2002 года», которая показывает широкой публике лучшие частные приобретения, сделанные в истекшем году. Коллекционеры (впрочем, кое-кто все-таки пожелал остаться неизвестным) решились обнародовать свои сокровища и даже опубликовать их в готовящемся каталоге, не боясь нескромных вопросов типа «А на какие такие средства г-н Краснов купил за двенадцать месяцев четырнадцать картин, а г-н Еремин - десять?».

А в Центральном Доме художника прошел международный симпозиум «Большой проект для России. Проблемы и перспективы», организованный Государственным музейно-выставочным центром РОСИЗО. Дело в том, что Москва отважилась дебютировать на «рынке идей», надумав завести у себя интернациональную выставку современного искусства вроде Венецианской биеннале или кассельской «Документы». И – странное дело – для начала в столице устроили заблаговременное (саму московскую биеннале решено проводить не раньше 2005 года) обсуждение этой инициативы с привлечением шести крупнейших западных звезд кураторского дела. Но важнее здесь не заблаговременность, а публичность обсуждения - на симпозиум пускали всех желающих.

И конференц-зал ЦДХ, и залы МЦИ были до отказа забиты людьми. Истосковалась художественная среда по атмосфере гласности!