Права человека

Освобождение

Обвинению в терроризме? И что значит для чеченки выжить в тюрьме?

- Быть чеченкой в местах лишения свободы, да еще и обвиненной по такой статье, предельно сложно, почти невыносимо. У администрации есть негласная установка относительно лиц кавказской нациовлечь за собой расследование внутри колонии. Они тоже люди, но проявление человечности к преступнику карается.

Много раз слышала от сотрудников администрации очень обидные, резкие, оскорбительные слова в свой адрес по поводу национальности и т.п.

нальности. Для нас не существует облегченных условий содержания, никаких поощрений, нас не отпускали по УДО, нас всячески пытались расселять по колонии так, чтобы мы не оказывались в одном отряде. Нас не пускали в гости друг к другу с разрешения администрации. Но и это мелочи по сравнению с тем, через что приходится нам проходить. Для них не столь существенно, что Мы сидели все по разным статьям. Статьи не так были важны, как наша национальность. Для них определяющий фактор, самое главное, что ты чеченка, все остальное второстепенно. Наша национальность с первых минут обрекает нас на мучительное существование в колонии, где каждый день это борьба за саму себя, за право быть такой же осужденной, как все. Это страшно звучит, но я, даже будучи преступницей по приговору, а не по факту, не имела тех прав, что имели другие осужденные. Каждый мой день там это борьба.

- С кем было труднее находить общий язык: с администрацией или осужденными?

- Труднее, разумеется, с администрацией. Конечно, и в ней были люди, которые мне сочувствовали, но высказывать это открыто они боялись.

Проявление лояльного отношения к осужденному воспринимается как связь с ним, что может поС осужденными иметь дело оказалось гораздо проще. Многие были из Москвы, слышали мою историю, понимали смысл случившегося, сопереживали, так что у меня было много друзей. Но некоторые люди из администрации даже здесь умудрялись вызывать осужденных и настойчиво советовать им не дружить со мной.

- Из чего складывается ежедневный режим на зоне?

- Ежедневный режим в колонии складывается следующим образом: в 6 подъем, который все жутко ненавидят, потом зарядка, причем зимой делать ее совершенно невозможно, но вы почему-то обязаны ее делать. Дальше вы идете на завтрак, где вас ждут ужасно приготовленная каша и разбавленное водой молоко. Были случаи, когда возмутившихся против этого рациона осужденных наказывали штрафным изолятором. РОВНО в 7 вы должны стоять на разводе, на работу. Если осужденные вовремя не успеют на развод, их вне зависимости от времени года и погоды ждет наказание: после развода они будут гулять столько кругов по плацу, сколько им назначит ДПНК (дежурный). В 12 обед, в 3 вас снимают с работы, вы приходите к себе и быстро моетесь, если кто-то из подружек, кто дома и работает в другие смены, вам нагрел воды, потому как горячую воду подают утром и вечером по часу. В 5 проверка, нас считают, потом «проводят картотеку», то есть пофамильно проверяют наличие осужденных на месте. До семи, если вас не отправят на хозработы, у вас есть хоть какоето свободное время, а в семь ужин, у каждого отряда в разное время. И наконец, в 10 долгожданный, желанный для всех отбой.

- Какой работой ты там занималась?

В той колонии была только швейная фабрика. Я считалась очень хорошей швеей 4 разряда. Но получают осужденные за свою работу копейки, хотя иногда мы могли сутками там находиться, отшивая срочные заказы. Работают там все, даже больные, списанные со швейной фабрики. Предъявлять врачебные предписания бесполезно: это ровным счетом никого не волнует.

Самая большая зарплата, которую мы получаем, не выше тысячи рублей в месяц, швея и того меньше 300-400. Мы тратили их в магазине при колонии, но часть этих денег нас еще заставляли в добровольнопринудительном порядке выплачивать за подписку на местные газеты, такие как «Казенный дом» и всякие другие. Плюс из этих же денег некоторые платят по искам алименты, кто-то даже умудряется домой детям слать. У многих на счету почти ничего не остается. Но девочки из других колоний, с которыми мы общались, говорили, что у них зарплаты по 4-5 тысяч рублей. Куда девала их наша администрация, остается только догадываться.

- Что было труднее всего в режи ме, распорядке и вообще в самом пребывании в заключении?

- Труднее всего в колонии то, что вы бесправный человек, осужденная в унылой форме, с биркой на груди. Официально вас лишают свободы, а на деле еще и права голоса, передвижения, вы не можете говорить то, что считаете нужным, читать то, что вы хотите, молиться. Вас лишают всего. Вы никто!!! - Физическое давление оказывалось на тебя в колонии?

- Да, насилие в колонии существует, я сама с этим сталкивалась. К вам допускают других сотрудников из управления, зачастую они не представляются, вы обязаны к ним явиться, а они могут позволить себе по отношению к осужденному многое. Вас никто не защищает, более того, никто не зафиксирует побои, если вы им подвергнетесь. Вы не можете ничего доказать.

- В любой ситуации бывает чтото, благодаря чему человек держится. Что поддерживало тебя все эти годы?

- Я держалась благодаря многим людям, которые помогали мне с воли. Это Светлана Алексеевна Ганнушкина, «Мемориал», Союз солидарности с политзаключенными, журнал «Дош», Зоя Светова, естественно, моя мама и многие другие люди. Если начать перечислять всех, благодаря кому я выдержала все, нам не хватит места. Я сотнями получала письма, телеграммы.

- Ты говорила, что писала нам письма, ни одного из которых мы так и не получили. Следовательно, и то, что тебе присылалось, наверняка подвергалось цензуре и отбоpy?

- Да, я действительно получала не все письма, книги, газеты, журналы, что мне высылали. Я сама писала письма к вам в редакцию, и не раз, но только освободившись, узнала, что ни одно письмо не дошло по назначению. Был очень интересный случай, связанный с журналами в колонии. В 2011 году летом Зоя мне привезла журналы «Дош», «НьюТаймс», «Большой город», я не могла их получить 3-4 месяца. В итоге меня вызвал начальник оперативной части Костяев и поверг в шок неожиданным заявлением, что «НьюТаймс» - это журнал, работающий против конституционного строя в России, а «Дош» и вовсе террористическое издание. Вот с таким бредом там можно столкнуться. В итоге эти журналы положили на мои личные вещи, потом мама и Зоя долго смеялись, так как в день освобожде ния мне их выдали прошлогодней давности! А письма, мои записи, телефоны от девочек, замначальника колонии по безопасности и режиму Татьяна Васильевна Беззубова порвала. Вот такой обмен своеообразный. Объяснять этим людям, что все это официально зарегистрированные по российским законам издания, бесполезно.

Ведь у них свое государство в государстве.

Правда, что в женских тюрьмах между заключенными царят не менее жестокие порядки, чем в мужских?

- Я сказала бы чуть по-другому, думаю, что смогу это пояснить. Понимаешь, в мужских колониях своеобразная иерархия, там есть какие-то «понятия», каждый знает свое место. А в женских полный хаос, сплетни, интриги. За то, чтобы выйти по УДО, многие идут по головам, соглашаются спать с мужчинами из администрации, подкладывают запрещенные предметы другим. Те, что сотрудничают с администрацией, а таких много, вас могут запросто оболгать. Доказать обратное не получается, потому что им верят, так что в лучшем случае вы окажетесь в ШИЗО по чьему-нибудь клеветническому наговору.

- Кто тебе писал письма, что писали обычно?

- Мне приходило очень много писем, не только из России, но и из- за границы. Расскажу о письме Ивана Васильевича Вергуна, он житель острова Сахалина, пенсионер, он писал мне о своем огороде, детях, о своей жизни, о том, что узнал мою историю из Интернета. Слова поддержки и сочувствия от подобных людей очень трогали и помогали. Были письма и рисунки от детей, были из Италии, Франции. Люди читали о моей истории в Интернете, им было не все равно, многие умеют отделять черное от белого. Всем им я благодарна за моральную поддержку. Впрочем, спасибо и тем, кто писал совсем другие письма, кто срывал на мне все зло, которое их

душило. Благодаря им я становилась сильнее.

Какое твое самое большое разочарование, что показалось тебе самой горькой обидой? И было ли что-то, что стало приятной неожиданностью за эти восемь с половиной лет?

- Самым приятным было то, что в столь трудный период появились люди, которые потом стали друзьями, близкими, дорогими, без которых я сейчас не представляю свою жизнь. Я обязана им всем, я обязана им собой, ведь помогали не только мне, но и моей маме, этого не забыть, не стереть из памяти. А боль, обиды?.. Знаешь, когда перед тобой на стол кладут документы, где ваш земляк вас в 20 лет оговаривает и рушит вам жизнь, когда люди, с которыми дружила, предают... Когда парень, с которым ты встречалась, испугается и откажется от тебя, когда весь твой мир перевернется с ног на голову, можно озлобиться, сойти с ума, можно не выдержать, покончить жизнь самоубийством, можно замкнуться в себе. Но если так случится, вы пойдете по ожидаемому пути, по пути многих сломленных и обиженных жизнью людей. Именно этого добивались те, кто со мной так поступил.

Так есть ли смысл совершать то, чего хотели от меня мои «любимые» враги? Я люблю их за то, что стала сильнее, мудрее, спокойней, научилась прощать людям их слабости, ценить то, что нас окружает. Я научилась прощать... А это самое главное..

Я желаю им всем только добра, мы все ходим под Богом!

- Наверное, очень долго тянулись последние дни перед освобождением?

- Знаешь, мне кажется, я ждала этого дня вечность, а когда он наступил, чудилось, что это не со мной, не про меня, будто сон.

Думала только об одном: это закончилось, кошмару действительно конец. Я в этот день все делала, как Во сне. На всю жизнь останется в памяти сцена, когда мне возвращают в окошко через решетку паспорт, а потом меня вывели, и я в последний раз услышала за спиной то, что слышала восемь с половиной лет кряду - звук закрывающегося замка и грохот решеток. Миллион людей это слышали до меня и услышат после меня. Это самое страшное в первый день задержания, самое приятное в день освобождения. Замки умеют издавать скрип, но многие осужденные в день освобождения слышат песню замков, поверь мне. - Девиз предыдущих поколений диссидентов «Не верь, не бойся, не проси» все так же актуален, или Ты внесла бы в него свои коррективы?

- Я бы добавила только одно падай, но поднимайся!

- Успела ли ты собраться с мыслями, чтобы сформировать планы на будущее?

- Я не знаю, что буду делать, не хочу думать о том, что скорее всего мне везде будут отказывать в работе из-за моей судимости, Знаю, что мне нужно учиться, но еще не решила, где именно и на кого. У меня нет пока четких ориентиров, но уже пора бы их иметь.

Одно знаю точно: когда просыпаюсь утром и открываю глаза, наливаю чашку кофе, смотрю в окно, а на нем нет решетки, я понимаю, что я есть в этом дне, это правда, я живу, Я счастлива.