Народное ремесло

Ный кусок. Присутствующие застывают, предвкушая мой позор. Долго ждать не приходится. Айшат смотрит на меня с жалостью и тут же извлекает мою бедную кривенькую загогулину, как неумело вбитый гвоздь. Все страшно веселятся. Мастерская вотчина Нурмагомеда. На наших глазах за 4-5 минут небольшое поленце превращается в вазочку сантиметров 15 простой насечкой она будет стоить от 300 до 500 рублей. Стружки из-под резца летят во все стороны, горкой ложатся у станка, запутываются у меня в волосах, а руки НурМагомеда покрыты ими до локтей, будто вырос на них внезапно густой мех цвета перезревшего абрикоса или присел передохнуть рой экзотических насекомых.

- А вон люлька, я на ней насечку делала, когда Патимат, нашу старшую дочь, носила, Айшат показывает куда-то вверх, на антресоли. Нурмагомед лезет доставать, неудачно ставит ногу и, охнув, плюхается прямо на лежащие у стены заготовки. Стараюсь не засмеяться. Все же традиционная горская семья с ее культом мужчины, авторитетом отца. Но смеется во весь голос Айшат, смеется сынишка Магомедсалам и сам Нурмагомед- тоже смеется, не выпуская из рук хрупкую старую люльку с потускневшей насечкой. Первый раз вижу, чтобы дагестанский мужчина, попав в неловкую ситуацию, не заявил, что во всем виновата жена. Дочь Патимат заглядывает в открытые двери мастерской и, улыбнувшись родителям, уходит по своим компото-персиковым делам.

- А однажды мне заказали слона! Для какого-то индийского предпринимателя. И бильярдный стол еще. Эти пузатые люди, олигархи, странные бывают. Один сказал такую дверь больше не делай, хочу, чтобы была только у меня!

Нурмагомед берет бутылку с лаком, поливает трость. Несколько других уже висят у нас над головами, обсыхают. Они похожи на палочки чурчхеллы. И лак пахнет приятно, чем-то съедобным. Вот так каждую полить, обсушить часов 7-8, потом то же самое повторить еще раз десять и, считай, вещь готова. Теперь остается только найти покупателя.

- Магомед Хачилаев, вот кто знаток был. Привозили к нему здоровые такие сумки, как у челноков, он говорил все доставай! Разложит на полу вазы, сабли, трости, тарелки, ходит кругами, смотрит, а потом говорит все беру! И платил хорошо. Жаль, убили... Сейчас труднее стало. Но я не жалуюсь. Два дома построил, детей обуваю, одеваю, семью кормлю.

- У вас дома есть ваши работы? Не те, что на продажу, а которые для себя оставили.

- А мы любим, чтоб хрусталь, чтоб такое, чего у нас нет, что сами не умеем.

Айшат опять смеется, Нурмагомед улыбается. Я бы не удивилась, если б узнала, что в этой семье общаются между собой без слов, посредством смеха, улыбок, запахов лака и персиков, секретных переговоров молоточка и токарного станка.

Мы уезжаем. Рядом с домами, среди которых нет уже ни одного с традиционной горской плоской крышей, стоят на вечном приколе проржавевшие ГАЗики, РАФики и легковушки. Старики и молодые парни многие в мусульманских шапочках расселись на лавочке возле главной площади, похоже, только что вышли из мечети.

Последнее, что мы видим, покидая Унцукуль, памятник революционеру Махачу Дахадаеву. Солнце отражается от его свежевыкрашенного бронзовкой лица, слепит глаза. Вдали опять какие-то ритмичные звуки. Автоматная очередь? Нет, прошу, пусть это будет перестук молоточков. Пусть всегда это будет только перестук молоточков, вбивающих серебро в орех, грушу или кизил, венчающих металл и дерево.