Лицо войны

Одни, а шрамы не затянутся ни у кого, перенесшего груз этого непростого времени.

Были исповеди. Были общие слезы, а порой даже... дружный смех. Много историй военного и довоенного периода (с начала 90-х годов) записал диктофон корреспондента «Дош». Хотелось бы опубликовать их все, но, к сожалению, такой возможности сейчас нет. Поэтому в очередную годовщину начала военной кампании в Чечне, отдавая дань памяти ее жертв, мы решили напечатать только некоторые воспоминания те, что непосредственно связаны с войной. Да, много уже написано на эту тему, но она неисчерпаема. Каждый новый рассказ открывает новые грани, высвечивает новые краски. И потому ценен.

Из рассказа Ларисы ...Когда вошли первые танки в Грозный - это надо было видеть. К центральной площади ведут узкие улочки. Как можно было по этим узким улочкам запустить танковую дивизию?! Там всех этих мальчишек.... Это была страшная, ужасная картина ... Они вот так были разбросаны.... А еще страшнее было, что в наших головах, в головах грозненцев, не укладывалось, что нас могут убить. Но почему? Вот такой маленький клочок земли... И Грачев говорил: я за 24 часа наведу конституционный порядок. Люди же не ждали, что те войска, которые входят как спасители, помощники, станут убивать ни за что.

А эти мальчишки... Я пришла домой и говорю: «Ужас! Бедная та мать, которая проводила своего ребенка в армию, и он, бедный, без рук, без ног валяется обгоревший...» Их ведь даже никто не похоронит. И мама его никогда не найдет. Валяются солдаты, их накрывают неизвестно чем, лишь бы собаки не доели до конца....

... У моей сестры была подруга Света Васильчикова, еврейка. Она просидела в центре города в подвале. Потом началась акция: Израиль забирал евреев из зоны боевых действий. Света сказала, что она не поедет одна: она берет троих моих детей и увозит в Израиль, одевает, обувает, кормит. Она прислала мне первые сто долларов, мне казалось, это такие громадные деньги, я столько еды накуплю.

... Горя очень много и с той, и с другой стороны. Знакомая женщина, Сацита, пошла за топливом, дети остались в подвале. Она взяла вязанку дров и побежала назад, но не успела: бомба попала прямо в подвал и убила всех пятерых ее детей. Она сейчас слепая, у нее нет одной руки. Ей очень тяжело. Первое время она вообще не хотела жить. Сейчас мы ее выводим на праздники, уговариваем одеть красивое платье. Она плачет: «Почему Бог даже зрения мне не оставил, чтобы я хоть на фотографии детей посмотрела».

Говорят, солдат-то не виноват, его заставили, приказ есть приказ. Но ведь резать, кастрировать-то его никто не заставлял. Солдат тоже был разный. Когда мы со свекровью бежали по проулкам и встречали солдат, мы шарахались от них, а они от нас.

Из рассказа Раисы У моей подруги есть старшая сестра. Когда начались боевые действия, ее 18-летний сын ринулся за отцом (отец жил на другом конце города). Переходя улицу, он был убит снайпером. Этот мальчик пролежал больше недели: подходить, чтобы забрать трупы, было невозможно. Сестра моей подруги буквально сходила с ума: не знала, что и делать, выходить нельзя. Потом установилась передышка, мужчины стали собирать трупы. У мальчика был паспорт, его и привезли по месту прописки. Она его похоронила. Прошел примерно месяц. Она смотрит: ее младший сын как-то странно себя ведет, сам ничего не ест, все по карманам рассовывает. Стала еда пропадать. Она начала за ним следить. Он возьмет еды, воды наберет и уходит на развалины. Както вечером возвращается, она его схватила: «Говори, куда ты ходишь?» «Я думала, - рассказывала она, что он чем-то занимается нехорошим, подрывает ходит, пацаны, они же такие...» Он отвечает: «Ты можешь меня бить, но ты ничего не изменишь...» «Говори правду!» «Там в развалинах, в подвале, в детском саду, русский солдат сидит, я уже неделю ему ношу еду».

Когда стемнело, рассказывает она, Мы взяли кое-какую одежду, оставшуюся от сына, и пошли в эти развалины. Спустились в подвал, а тот, когда увидел, что с мальчиком какаято женщина, забился в угол, затрясся, говорит: я вас умоляю, не трогайте меня.... Оказалось, что ему тоже гдето 18 лет, сбежал из своей части, там его сильно избивали. Он не выдержал всего этого. Он не мог убивать, из-за этого над ним издевались, унижали.

Они переодели этого солдата и почти ползком, чтобы соседи не видели, привели его к себе домой. Он был в ужасном состоянии, больной, в язвах. Вымыли, накормили. Спрятали конкретно: под кроватью сделали яму, досками заваливали. Никто не знал. Женщина спросила его адрес, телефон родителей, он написал. Она вызвала свою сестру, оставила ее сторожить этого мальчика, сама выехала в Назрань, дала телеграмму его родителям, дождалась ответной телеграммы. Сообщила, когда можно будет приехать, что и как нужно делать, куда идти, чтобы ничего ни у кого не спрашивать. Месяца через два-три, как раз затихало все на какое-то время, приехали родители. Сразу, с порога они упали перед этой женщиной на колени, благодарили за спасение сына.

Потом они забрали этого мальчика. Она помогла его вывезти, тайком. Наняли машину, потратили огромные деньги, засунули его в багажник и так вывезли. А когда началась вторая кампания, родители этого парня (он у них единственный сын) звали всю их семью, меня, хоть я только подруга была, звали выехать к ним. Она поехала. Они сдружились. Я поразилась тому, что она, потерявшая сына, нашла в себе силы, чтобы спасти этого русского мальчика.

Из рассказа Лиды Моя русская подруга Оля в 90-е годы с мужем уехали в Кизляр. Она ждала ребенка, я ее навещала. Однажды еду домой, в Шелковскую, а на Кизлярском посту мне знакомый говорит: зря ты туда-сюда ездишь, посиди дома. Я тогда не придала значения этим словам. Через два дня слышу: Радуев взял Кизляр. А Оля буквально вот-вот должна родить...

А еще в конце 80-х в Олю был влюблен парень, чеченец. Но им не позволили быть вместе, она вышла за другого, его женили на чеченке.

И вот выясняется, что Оля в родильном отделении захваченной больницы, родила мальчика...

Спустя время, когда все закончилось, я увиделась с Олей, увидела ее мальчика, и она рассказала следующую историю.

Когда радуевцы вошли, среди них оказался и Коня (мы так называли этого парня). Он заходит на второй этаж и там видит свою первую любовь. Помните, первых десять женщин выпустили? Это он заставил, чтобы их выпустили, и он настолько перед ними оправдывался, говорил: Мы ехали не больницу брать, мы ехали на вертолетное поле, по указанию Дудаева взять эти три вертолета.... Этих женщин выпустили. А когда радуевцы уходили через Первомайск, Коня, переводя раненых ребят, погиб сам. Такая вот шокирующая история.

Из рассказа Марии Воевали не народы. Я в Кошкельдах знаю две семьи, которые спасли мальчика из подбитого танка, в котором все погибли. Его держали, спасали, вывозили. И еще я знаю из Тихвина солдатика, был в плену. Тоже помогли спасти местные жители. Мать привезла миллион, чтобы заплатить за него радуевцам, а его все равно не отпускали, держали в подвале, иногда выпускали к матери на встречу. Она просила: я вам миллион дала, так дайте мне ребенка. Когда она в очередной раз пришла, на пороге сидел какой-то мужчина, он сказал: а для чего человеку даны ноги. Она поняла намек, пришла в дом, где остановилась, и хозяйка со своим сыном вывезли мать и этого парня.

Из рассказа Светланы ... Во время войны мы не могли уехать: мама была больная. Было очень страшно. Люди уходили во время обстрелов в подвал, в университете. Подвал громадный, все жители прятались там. Мы с мамой не могли туда уйти, потому что она очень плохо передвигалась. Я только диван поставила в прихожей, надеясь, что стена, может быть, защитит, если бы полетели осколки. Ее на диван, а сама в тамбуре ложилась на матрац. Да мама и не хотела уезжать из Грозного, там могилы всех ее близких. Она родилась в Грозном, ее мама и бабушка тоже.....

Из рассказа Светы Первый обстрел застал меня в станице Первомайской, где я случайно оказалась. Меня поразила такая картина: падают бомбы, хаос, грохот. Смятение. По улице бегут чеченские мужчины, простые сельские ребята. И так удивленно кричат: почему падают бомбы? Пойдемте, позовем Марию Ивановну... А Мария Ивановна это учительница. Взрослые мужчины зовут, как авторитетного человека, русскую учительницу. Вышла эта Мария Ивановна, старенькая, с трясущимися руками и говорит: «Это мои ученики, тут нет бандитов. Это мои мальчики, они хорошие. Вот это тракторист. У этого восемь детей. Зачем бом

бить?». Эта русская учительница сделала для нашей России (не только для Чечни), а для России столько, сколько не сделал ни один этот министр. Может, эти мужчины будут милосердными, потому что она их учила добру, читала им Чехова, читала «Кавказского пленника».... Из рассказа Сациты В 1999 году со мной произошла такая история. Я ездила в микрорайон на работу. Такая маленькая, худенькая девочка, вышедшая из подвала. И как это бывает, подошел парень. Я из себя не строила невесть что, просто отвечала адекватно. Он проводил меня до библиотеки. И приходил каждый день. Я не знала, как его зовут, мне это было неинтересно даже. Девочки в библиотеке так и говорили: «Твой незнакомец приходил». Потом, правда, я все-таки спросила. Его звали Лом-Али.

Начинается военная кампания. Я бегу до этой библиотеки, гружу там книги, чтобы вывезти из-под огня. И он появляется. В камуфляжной форме. Я приходила, грузила книги, отвозила домой, порядка 6-7 тысяч книг я оттуда вывезла. Когда я прибегала в библиотеку, то глаза разбегались, не знала, что грузить: и это хочется, и это, а там Жюль Верн стоит.... Понимала, что все вывезти не смогу. Когда я приехала в последний раз... Уже совсем жутко было. Он помог мне загрузить книги и, прощаясь, подарил... куклу. Больше его я не видела. Куклу я назвала Маняшей.

Как сейчас помню: 19 апреля, 2000 год. Я вижу во сне, как моя Маняша, растрепанная, лежит под кирпичами. Я пытаюсь ее вытащить, разгребаю завал, чтобы до нее добраться, а ее все больше и больше камнями закидывает. Я ее вытаскиваю - только одна голова, туловища нет. Просыпаюсь, Маняша лежит рядом. На следующий день, 20 апреля, я случайно встречаю знакомую женщину, мы с ней вместе работали. Она говорит: «Ты знаешь, что случилось с Лом-Али?» - «Нет, не знаю, - отвечаю. «Они были под Шатоем, семеро парней. Сели погреться, начался ракетный обстрел. Лом-Али сидел, грел ноги, и ему оторвало голову. Труп целый, а головы нет, его так и похоронили без головы...» Прошло месяцев семь-восемь. Ко мне в библиотеку приходит какойто парень, спрашивает: ты Сацита? Да. - Я пришел на тебя посмотреть. И показывает мою фотографию, которую Лом-Али сделал, когда я в микрорайоне на скамеечке сидела.

- Лом-Али рассказывал, какая ты умная, как стихи читаешь.

Когда его убили, в его паспорте нашли эту фотографию, и он меня по этой фотографии нашел.

Больше я его во сне не видела. Елена Виленская (руководитель проекта): - В 590-й школе Санкт-Петербурга очень хорошо налажена музейная деятельность, выделено помещение для выставок. Там есть ответственная за все это отвечает, и она нам предложила: давайте проведем конкурс детского рисунка «Война в моей жизни» на тему войны в Чечне. Мы вообще-то были удивлены: везде табу на эту тему, а здесь попросили рисунки. Рисунков было представлено очень много и детей из Чечни, и из других регионов России, но все на тему двух войн в Чечне. Более того, по этой вставке проводились экскурсии для детей. Мы были ошарашены: сама идея..., экскурсия для второклассников, казалось странным, что от школы это исходило. Как это все было детям объяснить? Но - кроме одного мальчика, который спросил: а это наши или немцы? все остальные все поняли. И такое сочувствие было, такая боль на этих лицах. Мы прочитали сочинение чеченского мальчика Юсупа, у которого погибли родители, так один мальчик заплакал и закричал: ну это же даже невозможно слушать! Так больно ему было. Родители нам потом говорили: большое спасибо, что вы организовали эту выставку, наши дети про это ничего не знали.

Мы хотели, чтобы дети-победите ли конкурса, встретились. По правде говоря, были опасения, потому что приезжали дети из Чечни со взрослыми, и дети со взрослыми из других регионов России, у которых многие знакомые, соседи воевали в Чечне. Но прошло все очень трогательно. Одна девочка была из Ейска, у нас не было денег оплатить ей самолет, так папа МЧСник, у которого друзья воевали в Чечне, взял отпуск, ему положен бесплатный проезд, и они вместе приехали. Более того, он говорил, что работа над этим сочинением была их семейным делом. Еще была девочка, у которой папа воевал в Чечне: ее воспоминания, как собирали деньги на похороны офицерам, как жены ходили по квартирам. С другой стороны - мальчик Юсуп, у которого родители ехали продавать огурцы, на блок-посту их отогнали на обочину, потом - взрыв, и они погибли. Мы видели, что дети все поняли. Было сочувствие, понимание, боль. Один мальчик все время молчал (как потом поняли он все переосмысливал). А его отец, учитель из Татарстана, сказал нам: «Эта встреча у меня все перевернула». У него все соседи воевали в Чечне. «Я всем буду рассказывать». Видимо, он так рассказывал, что на следующий год его ученица русская девочка, написала «Военный дневник чеченской девочки». Одна женщина из Чечни помогала нам отбирать эти сочинения, так она плакала, читая этот «Дневник» и говорила: как она смогла так прочувствовать, все правда. А ведь она даже не встречалась с чеченскими детьми. Одна девочка из Волгограда нарисовала разрушенный Грозный. Мы недооцениваем детей, но они, наверное, скорее преодолеют недоверие, чем взрослые.

Из рассказа Наташи ... По поводу того, как в одном месте могут собраться люди с разных сторон. Подруга вышла замуж за чеченца. Мы с ней поехали к моей тете в микрорайон. Подвозили ее чеченские родственники. С моей тетей жила одна женщина, они сдружились во время войны. Вот мы заходим. Ребята - Мурад, Аслан в камуфляже, видно, что не федералы. Тетина подруга так смотрит на них, поворачивается к моей тете и говорит: «Вот,Галя, представляешь, как интересно в жизни получается: с тобой такое произошло, а у тебя в доме люди, которые воевали». Она-то и рассказала, что же произошло с моей тетей. (Мы с ней об этом не разговариваем, потому что ей уже за 70, ее это очень травмирует). Она обе войны провела в Грозном, гипертоник. Однажды к ней постучали, стучала женщина. Тетя открыла дверь, ворвались люди в камуфляжной форме, связали ее, заклеили скотчем рот, стали требовать деньги, золото. Но у нее ничего такого не было, да и вообще в квартире уже ничего не было... Но они продол жали требовать. Тетя осталась жива, но то, что ей довелось пережить, сильно травмировало ее, для нее это очень больная тема, она тяжело это пережила. И до сих пор, вероятно, переживает. Она не может слышать ни о войне, ни о чем-то подобном. Хотя Во время войны она выхаживала соседа, делала ему перевязки. Она медик и для нее это свято: оказать помощь раненому. Несмотря на то, что этот сосед был боевиком.

Из рассказа Сациты (реальная история, похожая на анекдот) В 2001 году ко мне в библиотеку пришла русская бабушка, старенькая такая. Говорит, увидела библиотеку, пришла предложить: у меня, мол, так много книг, может быть, ты их у меня заберешь, они мне уже не нужны. Разговорились. Она жила в районе трамвайного парка. Грозненцы знают, какие там страшные были события, какие шли бои. Она и говорит: «Вот в первую военную кампанию я чуть с голоду не умерла. А накануне второй кампании я столько огурцов и помидоров насолила, и как же они меня спасли». Представляешь, говорит, внученька, сижу рано утром, звонят. Стоит худенький голодный боевик, говорит: бабушка, дай мне чего-нибудь поесть. Она рассказывает так окая», забавно так. Ну, говорит, я полезла, достала огурцов, хлеба дала. Покормила. Через три часа стучат. Уже солдатики стоят, тоже поесть просят. Я им тоже дала огурчиков-помидорчиков. Так и приходили. Часто приходили. Да у меня помидорчиков-то много было засолено. Мне-то самой много не надо. Только вот думала: как бы они вместе не пришли, пристрелят еще. И как накаркала. Стучат в дверь, стоят - и те, и эти. Что делать? Я им и говорю: а вы не ругайтесь, у меня огурцов много. Я им дала солений. Один говорит: ты, Иван, не стреляй, пока я на триста метров не отойду. А тот ему: и ты, Махмуд, не стреляй, пока я на 500 не отойду. А потом и стрелять можно. А огурцов у меня много.

Из рассказа Ларисы Сегодня, когда вспоминали довоенные годы, я много негативного услышала о своем народе: как убивали, захватывали квартиры. Но самое главное, я думаю, когда каждая после этой встречи уедет к себе домой и, узнав здесь другие истории, частичку хорошего унесет с собой, скажет что не все чеченцы плохие, я буду рада, что это была хорошая встреча. И я дома скажу, что не все русские в Петербурге ненавидят нас. Когда я сюда ехала, муж говорил: смотри, ты черная, на улицу не ходи, не выступай, как учительница, со своими наставлениями, тебя прибить могут. Я ему сегодня позвоню и скажу: не прибили, оказывается, есть такие, которые любят и понимают.

Из выступления Лиды

... Год назад в Кабарде трое ребят у Белой речки намаз делали - кабардинец, лезгин и чеченец. Эти войну еще не испытали, а чеченец испытал. Мика, кабардинец, говорит: вот если бы сейчас из леса вышли боевики, сказали бы или мы вас убьем, или вы идете с нами воевать, я бы пошел. Лезгин говорит: если бы мне деньги дали, я бы тоже пошел, просто так не пошел бы. А чеченец говорит: я бы себя дал убить. А почему? - спрашивают, Ты разве мстить не хочешь? Мальчикчеченец отвечает: в Коране написано так: если я отомщу я буду доволен собой, а если я прощу то буду уважаем Богом, меня Бог воспримет.

Кто пережил эту войну, в основной массе понимают, наши дети понимают. Если бы не политики, не СМИ, которые подогревают межнациональную рознь, понимание было бы еще лучше.

Никогда не поздно и никогда не много - попросить прощения. И за себя, и за тех, кто не может попросить, кто сожалеет и не может это сказать. И даже за тех, кто не сожалеет, кто остался со своими принципами...

В начале 2000-х годов жители Чеченской республики не замечали движения времени. То и дело получали страшные сообщения: кого-то убили, кого-то ранили, кого-то задержали. Большая часть людей находилась за пределами Чечни. Беженцы, размещенные в Ингушетии, постоянно метались между этой республикой и Чечней. Это было вызвано жизненно важными причинами: необходимостью проведать родст венников, найти работу, бежать от кошмара, называемого «зачисткой», завезти гуманитарную помощь для пожилых людей, которые не хотели покидать родные места, и многое другое. Из Чечни в Ингушетию вело несколько дорог и магистральных, и объездных. На объездных тоже стояли ненавистные блок-посты, тоже проверяли паспорта, однако здесь несли службу еще не успевшие озвереть солдаты срочной службы. Иногда усталые и голодные, отправленные безответственными командирами подальше от федеральных трасс, а соответственно, и от заработка. Но и здесь происходили чудовищные события дороги часто минировали, и на минах подрывались мирные люди, а порой и сами военнослужащие.

Летом 2001 года на одной из объездных дорог по пути в Ингушетию подорвался пассажирский автобус. Результат - убитые, раненые, напуганные дети и женщины. Был ранен и Рустам Хуцаев. «Этот день стал началом наших бед, рассказывает отец парня Иса Хуцаев. Война сама по себе большая беда, но семейная трагедия началась в этот день». Рустама доставили в больницу станицы Орджонокидзевская с тяжелыми ранениями. Оттуда его забрали феде ралы. В тяжелом состоянии, под капельницей Рустам вряд ли понимал, что происходит. Между тем женщины героически пытались отбить его у военных, а те избивали женщин прикладами. Для семьи началась череда мытарств. Шел декабрь 2001 года. В ночь с 15 на 16 декабря семья Хуцаевых, проживавшая по адресу: село Гехи, ул. Спортивная 40, готовилась к празднику Разговения УразаБайрам. Настроение было далеко не праздничное: шла война, Рустам находился в СИЗО, вокруг разруха, горе, ежедневные известия о том, что кого-то убили, кого-то похитили, но праздник этот важен для всех мусульман, поэтому решили приготовить еду, прибраться. Зимние дни очень коротки, а в военное время стали еще короче: то ли от обстре лов, то ли хрупкий дневной свет прятался от жестокости, ставшей повседневной нормой для тех, кто ее вершил. Припозднились в ту ночь с подготовкой, видно, готовились нехотя, чтобы не нарушать традицию. Не знали, что в эту ночь произойдет в семье еще одна трагедия, намного страшнее той, что произошла с Рустамом. Мовсар вышел во двор по нужде, а, вернувшись, сказал, что во дворе много военных. Почти сразу же в прихожую ворвались вооруженные люди в камуфляжной форме и стали кричать: «Проверка паспортного режима! Мужчины, выходите! Живо! Сейчас взорвем дом вместе с детьми! Во двор! Живо! Лицом вниз на землю ложись! Дайте связать руки, не то взорвем дом вместе с детьми!». Вывели на улицу Ису, Беслана, Мовсара, стали избивать их прикладами и ногами. В доме «хозяйничали на всю катушку; избивали женщин, грабили, хватали все, что можно унести. Кроме всего ценного, унесли одежду месячной внучки и сладости, приготовленные для праздника. Глаза Исы заливала кровь, но он, видя, как бьют Беслана и Мовсара, не выдержал и спросил: «За что?». Тут же получил удар сапогом в лицо и услышал голос, полный ненависти: Сука! Заткнись! Ты что, не понял? Чеченцы - прирожденные бандиты! Всех вас нужно искоренить!». Когда закончили грабить дом, ушли. Избитых, истекающих кровью братьев забрали с собой. Иса, весь в крови, без сознания, остался лежать во дворе...

В доме было все сломано, разбито. Все документы грабители забрали с собой, не оставили даже награды Мовсара. Он занимался борьбой, неоднократно побеждал на соревнованиях районного и республиканского уровня. Остались три большие свернутые ковра, видимо, их забыли впопыхах. Но за ними вернулись на следующую ночь. Обнаружив, что дом пустой, оставили открытой конфорку газовой плиты и бросили подожженную бумагу внутрь, но влажная бумага не разгорелась, потухла. Эта счастливая случайность спасла и дом соседей от взрыва. Тяжелый груз ответственности за семью лег на плечи Бирлант, хозяйки дома. С тех пор прошло много лет, но душевные раны матери не затянулись. До сих пор помнит все подробности той ночи. Перед глазами стоят лица сыновей; они ведь были совсем детьми, Беслану - 20 лет, а Мовсару 16. Ее мучает тот же вопрос, за который Иса получил сапогом в лицо: «За что?». Сколько раз она просыпалась ночью и глухо рыдала в подушку, сколько обращалась к Аллаху, прося за сыновей, это ведомо только Ему. Бесконечные поиски, непонятные угрозы блюстителей закона, как та, что бросил работник прокуратуры «Лучше не лезть. Сейчас они с этим не шутят...», это все лишь усугубляло горе семьи. С чем не шутят? Кто они? Почему об этом предупреждают в стенах прокуратуры, куда приходят подавать заявления о похищении членов семьи? Эти вопросы оставались без ответов. Время шло, родственники не получали никаких известий. Старшего сына Рустама осудили по нескольким статьям, хотя он не признал вину ни по одной из них. Но того, что он чеченец, вполне достаточно для судей, чтобы вынести обвинительный приговор и определить такое наказание, которое запросило обвинение. Ничего другого родственники не ожидали. С тех пор как Рустам оказался в СИЗО и были похищены двое других сыновей, они осознали: все чеченцы «в чем-то виноваты», закон в России на стороне сильных, даже, если они неправы, и так называемое правосудие - не более, чем издевательство. Рустам все еще отбывает наказание. О Беслане и Мовсаре ничего не известно, разве что....

2 апреля 2002 года в садах госхоза имени Мичурина Урус-Мартановского района были обнаружены Фрагменты тел взорванных людей. На этом же месте была найдена одежда, в которой были задержаны братья Хуцаевы. Даже такой серьезный факт не стал поводом для серьезных розыскных действий, хотя, если бы заподозрили чеченца, «виновного» тут же «установили» бы и «осудили».

Невольно вспоминается видео, наводнившее рынки Ингушетии. В ролике отчетливо видно, как якобы захваченные в Комсомольске чеченцы, в жестокий мороз, избитые и голые, прикрывая наготу руками, под окрики и град ударов военных из грузовиков «перегружались» в вагоны их явно этапировали в места отбывания наказания.

В этой история чудовищно все с начала до конца, даже то, что приходится невольно принуждать родственников погибших людей заново пережить ужасы той ночи, задавая им неизбежные, но невыносимые для них вопросы, которые только усугубляют их горе, произнося искренние слова, которым они, скорее всего, не верят. И от беспомощности появляется комок в горле.

Уматхаджи Ибрагимов, 1938 г.р., ищет сына Ризвана Ибрагимова, 1977 Он хорошо помнит ту ночь, когда сына похитили из родного дома по ул.Безымянная, 26, кор.14, города Урус-Мартан Урус-Мартановского района. Ярко светила луна, было очень светло и ничто не предвещало беды. Это была ночь с 28 на 29 декабря 2002 года. Родители радовались: Ризван приехал из Ингушетии, где временно поселился в Малгобеке, и занимался частными работами, чтобы как-то пережить войну и прокормить семью. Там приходилось обходиться без привычного семейного уюта, домашней еды, переживать за родных. Но другого выхода не было. Дома, в Чечне Ризван не мог найти работу, да и не безопасно было. И приходилось Ризвану в Ингушетии браться за любую работу, если ее оплачивали. Так и жили. Каждому приезду Ризвана очень радовались. В тот вечер у всех было приподнятое настроение. По телевизору шел боксерский поединок с участием Мухаммеда-Али. Уматхаджи вместе со всеми смотрел телевизор. Тамара занималась хозяйством. Родители, поглядывая на сына, думали о том, что прошел еще один нелегкий день, но все живы, здоровы, значит, все хорошо и есть надежда, что скоро закончится война. Но радость Тамары и Уматхаджи длилась недолго. Все внезапно оборвалось.

Еще не завершился поединок по телевизору, как в дом ворвались вооруженные люди в камуфляжной форме. Избивая всех, они орали: «Суки! Ложись! На пол! Лицом вниз! Сейчас дом взорвем!». Как смерч носились они по дому, круша и ломая все, что попадалось на пути. Ввели человека в маске, спросили, указывая на Ризвана: «Этот?». Тот кивнул. Вслед за этим на Ризвана обрушился шквал ударов: били прикладами и ногами. Избитого, окровавленного парня поволокли на улицу. Послышался окрик: «Лежать! Дом взорвем, если ктото двинется!». Какое-то время Уматхаджи находился в оцепенении, потом вскочил, бросился на улицу и кинулся вслед похитителям. Долго бежал пожилой мужчина дворами, по рыхлому снегу. Бежал даже тогда, когда услышал грохот отъезжающей бронетехники. На следующее утро Уматхаджи, не мешкая, начал поиски сына. Соседи видели, как непрошеные гости, оставив бронетехнику на другой улице, направились к дому Ибрагимовых. Насчитали 70 человек. Первым делом Уматхаджи пошел к Ширвани Ясаеву, главе Администрации Урус-Мартановского района. Тот выслушал произнес фразу, которая прозвучала, как приговор: «Если невиновен, вернется». Сколько было на протяжении всех этих долгих лет поисков формальных разговоров, обещаний, непонятных предположений и... пустых, скучающих взглядов. Сколько неопределенных, сухих и бездушных отписок. Но каждая отписка содержала фразы, от которых хотелось выть: «Возбуждено уголовное дело». «Проведен большой объем работы». «Принятые меры не позволили установить местонахождение Ибрагимова Р.У. и лиц, причастных к совершению преступления». Уматхаджи вспоминает, как спешил в то утро, чтобы поскорее начали поиски сына, пока есть следы на снегу, пока свидетели живы, здоровы и могут дать показания. Все оказалось напрасно. Не знал он тогда, что никто не собирается искать Ризвана, что слова Ширвани Ясаева были и вправду приговором. Что эти слова выражали также представления чиновников о происходящем. Война тяже лое испытание. Выживали, как могли. Одни занимались частными работами и бесследно исчезали, другие, пресмыкаясь перед новой властью, выносили приговоры без суда и следствия. «Вот так пропал. Сколько Ни искали мы с матерью, никаких следов». - Пожилой мужчина говорит размеренно, спокойно. Но чем больше он говорит, тем острее чувствуешь его глубокую боль. Понимаешь, что совершенно невозможно разделить его чувства, горе, которое испытывают только родители. Все сильнее смущает мудрый, проницательный взгляд Уматхаджи. Но... все же я задаю вопросы, стараясь сохранять сдержанный тон. А он между тем рассказывает: «Мать не вынесла этого. Заболела и умерла. А теперь совсем плохо стало». Я понимаю его: война, похищение сына слишком много выпало на его долю, чтобы стойко перенести еще и смерть жены. Снова и снова задавая вопросы, я вынуждала его вернуться в то время, которого он и не покидал. Предваряя мой очередной вопрос, Уматхаджи говорит: «А человек, указавший в ту ночь на Ризвана, был просто слабым и несчастным. Тогда ходили слухи, что хватали любого молодого человека, пытали и требовали, чтобы он назвал фамилии боевиков. Кто-то не выдерживал и часто указывал на невиновных, иногда на соседей или родственников. Его можно только пожалеть». Пережитые страдания не озлобили Уматхаджи. Он не разучился жалеть, а быть может, и прощать. Он уже давно понял, что те, кто похитил его сына и те, кому «принятые меры не позволили установить местонахождение Ибрагимова Р.У. и лиц, причастных к совершению преступления», по сути дела, сообщники. Что закон одной страны, написанный для всех ее граждан, применяется по-разному: все зависит от того, какой ты национальности. В стране, где в ту пору можно было уничтожить любого не понравившегося человека только за то, что он чеченец, нельзя найти правосудие. Боль отца, осознавшего и испытавшего на себе всю подлость беззакония, не измерить ничем.