Конфликт

«Нас никто не слышит»

О событиях 13 октября 2005 года в Нальчике слышали, наверняка, все на Кавказе. Череда новостных выпусков о произошедшем, о задержании участников нападения, и, наконец, о суде. По оценке властей, тогда погибли 35 сотрудников силовых структур и 15 мирных жителей. Но есть и другая статистика, от силовиков, 13 и 14 октября были убиты 95 молодых мужчин, предположительно, причастных к нападению.

Беспрецедентное дело, когда на скамье подсудимых оказалось 58 человек (было 59 один из подсудимых умер от цирроза печени), 14 объявлено в международный розыск, и еще 13 человек амнистированы в 2006-ом. Процесс по делу шел с 2007 по 2014 год (целых 7 лет!!!). Но мало, кто задумывался над тем, из-за чего все это произошло, зачем более сотни молодых людей, понимая или не вполне понимая, что им грозит погибель, пошли штурмовать несколько объектов в Нальчике.

Предположительно, тут главное слово. Что во время следствия, что во время суда. Однако это не помешало суду 23 декабря 2014 года вынести обвинительный приговор всем фигурантам дела, в том числе и тем, чья невиновность была доказана в ходе суда. 5 человек получили пожизненные сроки, трое освобождены с учетом отбытого срока, остальных суд приговорил к различным срокам лишения свободы - от 9 до 23 лет.

Корреспондент «Дош» встретился с матерью одного из осужденных, Эдуарда Миронова получившего пожизненный срок заключения. Это самое сложное интервью, которое я когда-либо брала. Марьям Ахметова, мать двоих сыновей, потерявшая обоих (один получил пожизненный срок, второй убит в спецоперации в 2013-ом). Глаза полные боли и тоски, в них никакой надежды, лишь смирение с участью. Она не отказалась от беседы, хотя я была уверена в том, что будет именно так, а к середине разговора поняла, что женщине это нужно, необходимо высказать боль, воскрешая ушедшее.

Марьям Ахметова одна из немногих, кто пытался докопаться до правды и остановить возможность повторения 2005-го. В ноябре 2012 года матери убитых и на тот момент подсудимых по делу о нападении на Нальчик, создали общественную организацию «Матери КБР в защиту прав и свобод граждан». Марьям Ахметова возглавила ее.

- Есть версия, что мятеж, был восстанием мусульман, подвергавшихся в Кабардино-Балкарии притеснениям со стороны силовых структур. Правда, что нападению на Нальчик предшествовал целый ряд конфликтов между местной властью и представителями «нетрадиционных» мусульманских течений, которые незадолго до событий, перешли в откровенную травлю «джамаатовских» мусульман?

- Я могу рассказать на примере своего сына Эдуарда Миронова. В конце 90-х он начал молиться, а заМесяц сын был в розыске, потом пришел в дом же ны, к детям. Там его и задержали. Меня внутрь не впустили. Я слышала крики жены Эдуарда, ей потом, как выяснилось угрожали сжечь дом с детьми. Даже после задержания министр Шогенов, не давал возможности подъехать к дому пожарной машине. Вот так это было.

Следствие, а затем суд, были ли надежды на законное рассмотрение дела?

- У меня нет. Я с самого начала понимала, что молодых ребят толкали на мятеж не для того, чтобы потом справедливо судить. Я знала, что Эдуарда осудят, но не думала, что приговор будет настолько суровым.

Эдуард не просил к себе снисхождения. Он, рассказывал суду о пытках, которым подвергся во время следствия, сказал: «я готов ответить за все свои действия, но почему МВД не отвечает за свои».

- Он имел в виду пытки? Расследовалась ли информация о незаконных методах ведения следствия?

- С 2005-го по фактам пыток не было возбуждено ни одного уголовного дела. Эдуард еще во время следствия написал письмо, где сообщил о том, что его пытают. Он писал, что его пытали током, перебили ему ноги, подвешивали за шею.... Вы говорите о расследовании: к ним после таких издевательств не вызывали врача.

Мы создали организацию «Матери КБР в защиту прав и свобод граждан» для того, чтобы попытаться донести до сведения властей, что такими методами действовать нельзя, ряды вооружённого подполья будут пополняться. Ездили в Москву, встречались там с местными чиновниками и правозащитниками. Мы рассказывали о том, как можно вывести молодежь из леса, о пытках нашем СИЗО. О том, каким унижениям подвергаются там наши дети. Нас везде очень внимательно слушали, но на ситуацию влиять не могли.

С самого начала было ощущение безысходности. Я не знала, сколько дадут сыну, но знала, что его посадят на большой срок. Это дело имеет политический подтекст никто не хотел разбираться в причинах, в целях. Была лишь установка посадить. Сына после суда я не видела. Его этапировали в колонию «Черный беркут» (неофициальное название исправительной колонии особого режима для пожизненно осуждённых в посёлке Лозьвинский, Ивдельского городского округа Свердловской области).

- Как погиб ваш младший сын Дмитрий Миронов?

- После задержания Эдуарда началось давление на всю семью. Больше всех досталось Дмитрию. Он такой тихий и спокойный был. Его беспокоила только семья, дети. Он не интересовался ничем, что могло бы не понравиться силовикам. Он два года отсидел за кражу и подброшенный тротил. После освобождения прошло совсем немного времени; он вышел из дому в мечеть, и больше мы его не видели. Через несколько дней его не стало.

Помню, утром я проснулась, подошла к окну, а в ушах дикий гул. Мне хотелось кричать. Тогда я уже знала: с ним, что-то произошло. Когда мне позвонили и сказали, что в интернете прошла информация о том, что заблокирован дом и там, среди блокированных, находится мой сын, было уже поздно. Хотя спецоперация шла еще часа три-четыре, не знаю, в кого спецназ там стрелял.

Силовики приглашают, когда проводят спецоперации, представителей «Матерей КБР в защиту прав и свобод граждан» в качестве посредников? Может, были случаи, когда вам удалось кого-то уговорить сдаться?

- У меня за это время сложилось мнение, что в большинстве случаев, на момент спецопераций, те, кто внутри, уже мертвы. Нас никогда не зовут. Мы раньше сами, как услышим информацию о том, что где-то в доме блокированы молодые ребята, бежали туда. Думали, можем чем-то помочь, уговорим сдаться. Ведь это важно и для расследования того, в чем их потом обвиняют. Но все так, как есть.

- Вы говорили о том, что людей ставят на учет, что есть некие списки «ваххабитов». Члены семьи тоже попадают туда или только те, кто ходит в «неправильные» мечети?

- Вы говорите о взрослых, а я вам скажу, что даже детей пытаются ставить на учет. Представляете, детей?! Это как в 37-ом «дети врагов народа». Когда старшая внучка пошла в класс, ее поставили на учет. Это называлось социальным учетом. Сейчас я рада, что мои старшие внуки (дети Эдуарда Миронова) находятся в Германии. Они вынуждены были уехать, потому что им постоянно угрожали. Мальчику скоро исполнится 13. И, судя по новым правиламзаконам, его бы поставили на учет, а значит, начали бы преследовать. И никто бы не доказал, виновен или нет.

Со мной сейчас внуки дети младшего сына, убитого в спецоперации. К нам в разное время приходили два майора мужчина и женщина. Я сказала, если это законно, идите и берите данные там, я своей рукой не буду их ставить на учет, потому что в течение какого-то времени эти дети также будут уничтожены. Так и есть, я потом не смогу защитить их.

- Вы считаете, что силовики, власть не приняли во внимание уроки 2005-го?

- Всегда важно, чтобы обе конфликтующие стороны сделали из того, что произошло, правильные выводы. Сделано ли это? Думаю, нет. Следствие и суд по делу «58-ми» это показало. Никто не захотел разобраться в причинах, провести справедливое разбирательство и суд.

Подполье продолжает существовать, больше меньше там людей, но оно есть. Правоохранителям, чиновникам легче отчитаться об уничтожении очередного боевика, нежели проводить реальную профилактическую работу, решать проблемы, толкающие молодежь в лес, будь то социальные, экономические или политические.

- Организация, которую вы возглавляете, продолжает работать?

- Вначале, пока шло следствие, а затем процесс в суде, мы собирались часто. Нас было больше 20 человек. Мы проводили работу, ездили на встречи, пытались привлечь внимание к проблемам. Обсуждали, перемалывали, надеялись...

Сейчас нас осталось 6 человек. Мы встречаемся каждую среду. Мне это необходимо, как воздух, необходимо говорить о сыновьях. Родственники, друзья все уже устали от моих постоянных разговоров об Эдуарде и Дмитрии, у меня ведь любая тема, рано или поздно туда. А в организации мы сестры по горю.

Каждую среду мы не созваниваемся, не договариваемся - мы в этот день бросаем все свои дела и едем на встречу.