[Без Заголовка]

Отару без малого 90 лет. И вот уже 30 лет, как он живет в Израиле. Но до сих пор так и не выучил иврит, почти забыл русский язык, и говорит на грузинском. На языке, на котором говорят в доме Отара члены его большой семьи. Поэтому к врачам он всегда ходил с сыном, который выполнял обязанности переводчика. И в этот раз он к своему врачунефрологу пришел с сыном Бадри. После осмотра, доктор стал выписывать рецепты и назначения на процедуры, а Отар, как всегда начал рассказывать врачу о своей жизни.

-О моей жизни можно писать книгу сколько всего пришлось пережить. Отар любил рассказывать о своей жизни, видимо, домашние уже все знали, и отмахивались от старика, когда он пытался поведать им о прошлом.

- Вот ты, доктор сидишь тут и даже не знаешь, что есть такая республика Чечено-Ингушетия. - Знаю я такую республику, Отар, знаю, доктор, родившаяся и выросшая в Грозном, продолжала что-то писать.

Отар, у которого были проблемы со слухом, не вникая в перевод сына, продолжал свой рассказ: -Так вот, я во время войны служил в тех краях. Мы участвовали в выселении чеченцев и ингушей, продолжал Отар. Ты, наверное, и не знаешь, что есть такие народы чеченцы и ингуши, продолжал просвещать доктора Отар.

-Да знаю я такие народы, чеченцев и ингушей, я в Грозном жила и училась, говорит доктор.

Тут уже и сын стал втолковывать отцу, что врач родом оттуда и все знает и про чеченцев и ингушей, и про депортацию тоже знает.

- Смотри, как нас судьба свела, удивился Отар. И продолжил свое повествование. Когда выселяли чеченцев и ингушей, я был автоматчиком. В горах это было, села разбросанные, людей сгоняли с горных сел пониже, они шли пешком к селу, где были машины. Шли издалека, медленно, с детьми. Я боялся, что заставят стрелять в тех, кто отставал. Но, Слава, Богу, обошлось. Он помолчал и добавил: Но эти люди, они такие упрямые. Никак не хотели из своих домов уходить.

Доктор внимательно слушала своего пациента. - Ты говоришь, Отар, что они упрямые, не хотели покидать свои дома? Но вот я тебя знаю не один год. И каждый раз, когда ты ко мне приходишь на прием, ты рассказываешь, какой у тебя был большой и красивый дом в Телави, какой был сад и виноградник. И ты мне всегда говоришь, что скучаешь по своим бывшим соседям и тоскуешь по своему дому. А ведь тебя никто насильно не выгонял из твоего дома. Ты со своими родными сам, по собственному желанию приехал в Израиль, где тебе дали жилье, тебя лечат, и ты получаешь здесь пенсию. Твои родные все живы здоровы, и ты,

слава Богу, дожил до 90 лет, и если будешь слушать докторов, то доживешь и до ста лет. А тех, как ты говоришь, упрямых людей, выселяли никуда, увозили в степи, зимой, в жуткие морозы, со стариками, больными и маленькими детьми. И им приходилось в морозы обустраиваться и жить в полуразрушенных кошарах и домах. И многие тогда, в первые же дни, умирали. Особенно маленькие дети и старики. Наш сосед по Грозному рассказывал, что в селе Амангельды, это где-то за Павлодаром в Казахстане, кажется, есть кладбище, где половину кладбища занимают маленькие могилки с одной лишь датой: март 1944 года. Это детские могилки. Тогда дети умирали десятками. Так было... А ты называешь их упрямыми, сказала доктор и попросила сына, чтобы он перевел дословно, что она сказала.

Отар долго молчал, опустив голову. Потом сказал своему сыну: - Передай этой девочке-доктору. Она сказала сейчас то, о чем я, старик, старался все эти годы не думать. Но, видно, так нельзя жить, нельзя забывать о том, чему я был свидетель в те годы в далеком горном селе.

- Я была совсем ребенком, лет 4-х, когда зимой 1944 года к нам в дом поселили трех летчиков. Один из них часто играл на гармошке, а я стояла рядом и слушала. И он всегда гладил меня по голове и всегда давал конфеты. А однажды он пришел на нашу половину дома и о чемто долго с мамой разговаривал, и она стала плакать. А этот летчик взял меня на руки, пошел со мной на ту половину, где они, летчики, жили и стал мне запихивать в карманы передничка конфеты и шоколадки. И тоже плакал. Я тогда испугалась: до этого никогда не видела, чтобы мужчины плакали.

....К Лидии Абдурахмановне Арсангиреевой меня привез собкор ИТАР-ТАСС Руслан Майсигов. Мы сидели в холодном сборно-щитовом доме где-то на окраине Карабулака. Но и этот, малоприспособленный для жилья дом не жилье моей собеседницы. Ей позволили здесь жить, пока хозяева находятся в Бельгии.

- Если вернутся, то я уж и не знаю, куда мне придется уходить, говорит Лидия Абдурахмановна. Своего жилья у нее нет. Так же, как нет семьи: муж давно умер, а вслед за ним два сына покинули этот мир друг за другом. Один в армии получил большую дозу облучения и угас, как молодой саженец в засушливую погоду. А у младшего нашли какую-то опухоль, и тоже врачи оказались бессильны.

Много лет назад их семья, как говорит Лидия Абдурахановна, была самой счастливой в Грозном. После ссылки вернулась в Грозный, уже имея специальность сыродела получила ее в годы депортации в ФЗО, куда пошла учиться после детдома. Работала на молкомбинате, была бригадиром в сырном цехе. Вышла замуж за хорошего, доброго человека, родила двух сыновей. Как лучшей производственнице, члену ЦК профсоюзов СССР, ей дали двухкомнатную квартиру.

Во время первой войны в наш дом попала глубинная бомба. Так я стала бездомной, говорит моя собеседница. Видно, мало на мою долю выпало испытаний, так вот на закате моей жизни добавилось еще это: остаться больной, одинокой и бездомной...

Судьба распорядилась так, что с самого рождения она жила не в родной семье. В родной семье было много детей, а сестре отца, жене офицера Красной Армии, детей не дал Бог. Вот и отдали малышку, едва родившуюся, в семью обеспеченных Добриевых. Надеялись, что будет девочка более счастливой, чем ее многочисленные братья и сестры. Счастья не получилось...

- Моя мама, видно, была слаба здоровьем, чувствовала, что в ссылке ей не выжить, а потому хотела, чтобы я в ссылку отправилась со своей родной семьей: быстро, надела на меня самые теплые вещи и вывела за ворота, к дому, где жили родные отец и мать. Но солдат схватил меня за шиворот и буквально закинул назад во двор: не положено!

... Их выгрузили из поезда и еще долго везли на санях. Приехали ночью какое-то Богом забытое село Кустанайской области. Десять домов, по окна засыпанных снегом, и полуразрушенные турлучные постройки, одна из которых должна была стать до

мом для Лиды и ее мамы. В углу была печь и ворох соломы. С трудом затащив в хибару пожитки, мать села на кровать и горько заплакала, глядя на расте рянного и голодного ребенка.

• Она пыталась найти какое-то пропитание, была кукурузная мука, но развести ее, испечь лепешки нечем. Потом ей стало совсем худо. Она лежала в постели, у нас было красное одеяло, и по нему ползали вши, я их сгоняла рукой и прижималась к маме, она была такая горячая, и я таким образом пыталась согреться. Мама просила испечь ей лепешки. Может, это она говорила в бреду? Но я вязла муку кукурузную, слепила лепешки. Смотрю, мама лежит с открытым ртом. Я положила туда кусочек слепленной лепешки. И легла рядом.

Девочка не поняла, что ее мама умерла. Два дня ребенок прижимался к мертвому телу женщины, пытаясь согреться. Потом голод заставил ее выйти на крыльцо. Раздетая, в одном платьице, босая, заплаканная она стояла на ветру. Такой ее увидела проходящая мимо казашка. Всплеснула руками и куда-то убежала. Потом пришла другая, немка, накормила малышку и стала хлопотать, чтобы похоронить Лидину маму.

В двадцати километрах от села жили родственники родного отца Лиды, туда девочку и отвезли. Появление маленькой племянницы никого не обрадовало и девочка росла, предоставленная сама себе, тем более, что наступила весна, можно было вместе с другими детьми, постарше, находить пропитание среди буйной растительности: корешки, одуванчики, щавель. А осенью родственники решили, что зимой выжить трудно и решили Лиду переправить к другим родственникам, которые жили в Кустанае.

• Тетя получила разрешение у коменданта, и мы поехали в Кустанай на поезде. В вагоне было много военных. Меня прозвали «кучерявым ангелочком», купили мне гребешок, на шею повесили вязанку бубликов, дали целый кулек конфет-подушечек. Я думала, что теперь уже никогда не буду голодать. Но в семье, куда меня привезли, было много детей, и еды на всех не хватало. Я чувствовала себя лишней и в этой семье.

В этой семье был мальчик Ахмед, который питался тем, что вместе со своим русским другом Гришкой таскал у торговок то булку, то кое-что из овощей - таскал на рынке. И подросшая Лида стала третьей в этой компании.

- У меня к тому времени вся одежда превратилась в рванье. И Лиду обрядили в фуфайку, на которой не было ни одной пуговицы, порванные байковые шаровары. Вместо обувки на одной ноге женский ботик, на другой галоша. На голове видавшая виды шапка-ушанка. Оборвыш-оборвышем, никто меня за девочку не принимал. Я с кошелкой становилась у прилавка, а мальчишки смахивали с прилавка чтонибудь мне в кошелку, а сами убегали. Они жалели меня и всегда спасали, когда за нами пускалась в погоню какая-нибудь торговка, вспоминает Лидия Абдурахмановна.

Но в этой семье умер отец кормилец, и Лиду решили переправить к старой родственнице. Две ее внучки - Аза и Марем промышляли тем, что воровали уголь и продавали его. А на вырученные деньги покупали что-то из продуктов.

- Залезать пятилетней девочке на платформу с углем было трудно и страшно, но девчонки мне сказали, если не будет угля, то мы все умрем от голода. Что такое голод, знала хорошо и стала так же, как Марем и Аза залезать на платформу и сбрасывать вниз уголь. Но однажды поезд неожиданно тронулся, а прыгать было страшно. Девочки бежали рядом и кричали «Прыгай, прыгай!» но я испугалась и не решилась прыгать. Я сидела на угле и громко плакала, размазывая по лицу угольную пыль. Такой меня и снял смотритель вагонов на первой же станции, где остановился состав.

Он крепко взял меня за руку и привел в дежурку: - Пойди, искупай пацана, да накорми потом. Та повела девочку купаться. Вымыв и переодев в более или менее чистую одежду, вывела из душевой. - И не пацан это, а девочка, да какая хорошенькая. Давай-ка чай с нами пить с хлебом и джемом, усадила она ребенка за стол, где уже стоял чайник и был нарезан хлеб. Стали расспрашивать, где жила, с кем. Лида рассказала. Все как было: и про отца, который воевал, и про мать, которая умерла, и про то, как ее передавали родственники из семьи семью. Как эстафетную палочку.

Купавшая Лиду женщина, слушая ее, плакала. Прижала к себе маленькую бедолажку, погладила по вихрастой головке: - Поедешь в детский дом? Там много ребятишек, таких, как ты.

- А там будут давать хлеб с повидлом и чай? спросила Лида.

Так закончилась бродячая жизнь маленькой девочки Лиды Добриевой.

- Было время, когда я была счастливым человекам: была семья, муж, дети. Потом как кто-то черной краской перечеркнул все. Мне жизни очень часто приходили на помощь русские люди. В Ингушетии, сколько ни ходила не могла оформить инвалидность. В Москве это сделали за неделю. Я долго жила у прекрасных людей Борисовых в поселке Кратово в Подмосковье. Жалели меня, просили остаться у них жить. Но я хотела на родину. И вот, я на родине, без жилья, больная и одинокая... грустно улыбнулась она.

В истории почти каждой страны есть страницы, к которым трудно отнестись объективно, которые невозможно и нельзя просто перевернуть и забыть.

У нас таких страниц немало. 23 февраля 1944 года началась депортация чеченцев и ингушей, в ходе которой с родных земель в Среднюю Азию было выселено около полумиллиона человек. Эта трагедия народов выделяется даже на фоне других тяжелейших событий нашей истории в 20 веке.

Возвращаться к воспоминаниям об этом очень трудно, но необходимо. Тема репрессий, не изученная в должной степени, так и осталась непонятой общественным сознанием и постепенно вытесняется на обочину народной памяти. Мы не то чтобы простили сталинскому режиму его преступления или забыли о них мы помещаем их в рамку, предложенную сегодняшним днем. «Заинтересованные лица» говорят об «эффективном менедже реили «исторической необходимости», о том, что ради спасения государства можно было пожертвовать как отдельным человеком, так и целыми народами.

В легкости, с которой многие относятся к тем событиям, часто находя им оправдание, риск повторения подобных трагедий. Мы уже видим это в нашем обществе: в ожесточенности сознания, в агрессии, в обвинении других в своих неудачах, в нежелании ценить жизнь, свою или чужую.

Я уверен, что в каждой чеченской и ингушской семье, в каждой семье, где кто-то погиб, был выслан, репрессирован, всё помнят и скорбят по сей день. Такие семейные истории не могут раствориться, исчезнуть, не могут покрыться навязанным беспамятством, не могут быть проданы ради сегодняшних выгод.

Будет ли жить память о трагедии чеченского и ингушского народов, зависит от внутреннего выбора каждого человека в России. Те, кто погиб в тяжелейшей дороге, замерз в холодной степи или смог вернуться потом в родные места, так или иначе приняли свою участь. Те, кто забывает сегодня их страдания, второй раз обрекают их на изгнание. На сей раз из истории и памяти народа. Вечная память всем жертвам депортации, начавшейся 72 года назад, 23 февраля 1944 года.

23 февраля 2016