Воспоминания

Страницы новейшей истории

Это страшный сон, от которого все время хочется избавиться. Сейчас у нас [в Союзе комитета солдатских матерей России] была женщина, которая уже 20 лет разыскивает сына, погибшего в Чечне. Каждый раз с этим сталкиваешься и каждый раз думаешь неужели это со мной было, господи....

Поиски пропавшего

Сын попал туда, как и все ребята обманом. Он рассказывал, как в декабре 1994 года их привезли сначала Во Владикавказ. Там им сказали мы вас отправим в Грозный, вы будете только патрулировать. Никакого, конечно, патрулирования не было. Он служил в рембате, подъезжал в Грозный, ему цепляли подбитую технику и грузили раненных и погибших ребят. Он всё вывозил из Грозного.

Со мной он не связывался, писать им было нельзя, как и передавать какие-либо сведения. В декабре у него был день рождения, я собиралась к нему ехать в часть, уже взяла билет. Но за день до отъезда мне позвонил кто-то из [военной] части, спросил, собираюсь ли я к Денису. Когда я подтвердила, ответ был: «Не надо, он на учениях». Какие учения? Я сама работала в Московском округе тогда, Денис в Курске служил. Мы уже зарплату полгода не получали, какие могут быть учения? А в Чечне уже шла война.

Пыталась выяснить где он, через знакомых, подруг, у которых мужья в Генштабе работали, никто ничего не говорил. Один офицер посоветовал - если я хочу чего-то узнать, должна поехать сама в часть, иначе никто ничего и не скажет.

Приехала в его часть в Курске, вышел командир холеный офицер. И говорит, он [Денис] в Чечне. Как его могли туда отправить, спрашиваю. Он всего три раза держал автомат в руке: когда учились стрелять, на присяге и на похоронах предыдущего командира. Он хороший механик, отвечал офицер. Извините, говорю, но на войне нужны бойцы, а не механики. Стала уходить, офицер мне вслед: «Если что-нибудь выясните, сообщите нам». У меня было желание взять в него что-нибудь запустить, не знаю, как удержалась. Приехала домой а там все родные собрались, сестра заплаканная. Сказала мне собираться и ехать в Грозный - они позвонили в Комитет солдатских матерей, на следующий день выезжала группа. Им сообщили, что Денис в плену.

Нас [матерей] отправили через Дагестан. Мы приехали в Хасавюрт. Мы были второй группой, одна была в Ингушетии. Искали кто как мог, «методом тыка», по сарафанному радио. Наша доблестная армия нам не помогала. В Хасавюрте был создан штаб. Туда приезжали журналисты, люди из Чечни привозили какие-то записки, сведения о пленных, где они, мы собирались и ехали. Все ездили с тетрадями как узнавали, где пленные, записывали их домашние адреса, телефоны, обзванивали, посылали телеграммы, сообщали, что ребята в плену и надо приезжать. Армия ничего не сообщала, нам отвечали, что пленными будет заниматься ФСК [Федеральная служба контрразведки]). А какое преступление совершили наши дети, спросила я офицера, что ими должна заниматься ФСК? Мы что, в 37-м году живем? Он со злобой на меня посмотрел.

В этой войне страдали не только те, кто воевал, но и мирное население. Об этом почему-то молчат как страдали мирные жители Чечни. Мы, матери, тоже у нас там и пропали, и погибли, стали инвалидами те, которые попали под бомбежки. Но об этом никто ничего не говорит.

Когда мы куда-то подъезжали, народ собирался, все свое высказывали, у всех своя боль. В одном из сел к нам подошла женщина. Вы сейчас своих ребят освободите, обратилась она к нам, а нас забудете. Тогда, даже не думая, что пойду работать в Союз комитет солдатских матерей, я отве тила, что не забуду.

Мы ездили, нас брали к себе жить чеченцы по домам, на гостиницы денег никаких не хватило бы, да тогда их ни у кого и не было, время было очень тяжелое, какой-то кошмар. И в какой-то момент одна из матерей, с которыми я остановилась у чеченской семьи, сказала, что видела Дениса среди пленных у Шамиля Басаева.

На следующий день мы пришли в штаб, ко мне подошел чеченец, сказал, что у него арестовали родственника и можно попробовать пойти к прокурору, поговорить, чтобы обме няли. Прокурор сказал, что солдат обменяет на кого угодно. Договорились. Я попросила передать Шамилю, чтобы без меня сына не отдавали. Хорошо зная нашу страну и систему, я понимала, что ребенка долж на взять сама.

Солдаты у нас разменная карта Никогда не думала, что увижу войну. В Грозном было страшно страшно было смотреть на то, какое у нас отношение к людям. На первом обмене наших десантников на чеченцев, чеченцы привезли наших ребят в автобусе, все они были в форме, нормальные. А чеченцев привезли они все были раздеты, ни на ком не было даже куртки, лишь свитера и рубашки. И это в январе.

Я чуть-чуть опоздала в Грозный. Его за полтора часа до моего приезда повезли на обмен. В тот день я его не смогла догнать. Меня передавали во время поездки как эстафетную палочку, все были местные жители. Тот, кто меня привез к Шамилю сказал, что уже поздно, скоро стемнеет, а фары включат нельзя, разбомбят, и увез меня ночевать в свое село куда-то в горы. Меня поразило, что хозяин, у которого я остановилась, мне затопил печь в три часа ночи я спать не могла, думала о сыне. И говорит давай погадаю. Я отказывалась, не верю я в это. Он настаивал зря, к нему вся Чечня ездит, чтобы погадал. В итоге Он постелил овчину и стал раскладывать карты. Сказал: «Сегодня ты встретишь сына, но твоя жизнь круто изменится». Я не могла понять, о чем это он. Оказалось сменю работу....

Действительно, я в тот день встретила сына. До того момента, пока я не доехала до прокуратуры и не увидела его, меня одну не оставляли, передавали с рук на руки.

Когда мне прокурор стал отдавать сына, я какой-то холод почувствовала. Смотрю рядом сидит молодой человек, с виду сельский интеллигент, учитель или врач. А глаза такие холодные. Я поняла сразу, что это фээскашник. Прокурор и сообщает ему надо поговорить с вашим сыном. Я отвечаю не дам. Пока не проверила, что из помещения нет второго выхода, сына на разговор не отдавала.

Обидно, какое было отношение к ним [солдатам]. Перед призывом Денису обещали все наши знакомые, среди которых много военных звони, мол, если какие будут проблемы. А когда случилось [попал в плен], все ушли в кусты. В итоге мы приехали с Денисом в Комитет солдатских матерей. Благодаря им мне удалось сына в госпиталь положить, в первый и Во второй раз с ранениями. В первый раз это был как будто тот же 37-й год - в полной мере. Лечащий врач подольского госпиталя [Военный клинический госпиталь Министерства обороны Российской Федерации, прим. «ДОШ»] говорил моему ребенку: «Ты враг народа, тебя расстрелять надо за то, что ты был в плену». В какой-то момент, в мае, было хорошо, тепло, я к Денису в госпиталь приехала, он пошел меня провожать. И я его отправила обратно на построение. А на следующий день он мне звонит: «Забирай меня, меня выписывают». Я удивилась врач сказал, что до конца месяца будет лежать. Приехала. Начальник отделения мне заявляет ваш сын явился пьяным на построение. Говорю начальнику не верю, я с ним была, если бы выпил, от вашего отделения уже ничего бы не осталось, у него голову переклинивало, потому он не пил вообще. Начальник отделения сказал, что к нему поступил рапорт и он должен принять меры выписать]. Но прежде, чем принимают меры, отвечала я ему, проводят расследование. Начальник сослался на дежурного врача. А мой сын, который до этого сидел, не поднимая головы, говорит: «Так он сам был пьяный».

Я приехала с ним в Комитет [солдатских матерей], позвонила в Главное военно-медицинское управление. Его вернули в тот же госпиталь. Он у меня мальчишка с характером был и притащил в отделение журналистов из Би-Би-Си и со второго российского телеканала, рассказал им о том, что происходит. В госпитале взбесились, его стали бояться и ненавидеть.

Еще к вопросу об отношении. Например, шведы рассказывали, при том, что они особо не принимали участия в боевых действиях, что после службы у них пять лет с ветеранами психологи работают. В нашей стране это никому не нужно. Ведь никто даже не учитывает, сколько ребят погибло, умерли уже после возвращения домой, сколько у нас «суицидников». Это жутко. Нам письма приходят, мы знаем, что творится - никому они не нужны. Страна использовала и все.

В Хасавюрте нас тогда чеченцы просили передать, чтобы остановили бой - они бы вынесли убитых, а за каждого отдали бы по несколько пленных. Командование нам отказало. У нас дети солдаты это разменная карта. И сейчас все повторяется с Украиной - все то же самое идет. Солдат обманывают и родителей.

Тогда у чеченцев и у воюющей стороны и у мирного населения была надежда, что российские матери поднимутся. Но женщины не пошли. Если бы матери просто забрали своих детей, ничего бы не было. Мы тогда говорили ребятам отказываться воевать в Чечне, и никого из них не осудили приняли все амнистию. Но не все идут на это. Многие просто боятся. Многим легче потерять детей, чем что-нибудь делать.

Нам сейчас звонят и говорят: ребят собираются отправить на Украину. Так, поезжайте, забирайте. Ни одна не поехала. Материнский инстинкт у женщин стал на нуле. Российские женщины всегда славились своей заботой о детях, а сейчас такое ощущение, что они долг выполнили перед природой, родили, и все.

Р.Ѕ. После госпиталя сына Марии Федуловой Дениса комиссовали. Он погиб, не выдержав критичных, по мнению психологов, десяти лет после войны.....