ТЕОРИЯ СТРУН

— Ночи пять лет о вас ничего не было слышно. Почему вы решили отойти от дел?

— Я просто устал от собственной группы. К 1995 году Dire Straits превратились в настоящего монстра. Когда сейчас менеджер говорит молодым музыкантам, что они должны дать сорок концертов. За нами ездил караван из 47 грузовиков с аппаратурой. Последний тур продолжался 20 месяцев. Вместо того чтобы делать музыку, все время приходилось заниматься техническими деталями, типа: сколько нам понадобится грузовиков. В результате я перестал развиваться и как гитарист и как поэт. Просто не было времени. Кроме того, я начал стареть. Теперь я уже не в состоянии разъезжать по свету круглый год. Хочется выступать где-нибудь под открытым небом, хочется, чтоб было тепло. С возрастом начинаешь ценить какие-то простые вещи, вроде солнечной погоды. Знаете, как приятно было играть концерт в Бильбао на площадке для корриды!

— Когда-то вы изучали английский язык, работали журналистом, потом учителем. Как случилось, что вы вообще начали заниматься музыкой? — В 15 лет я попал на концерт Чака Берри. А еще у моего дяди была губная грамошка, и он умел играть на пианино буги-вути. Да и отец был не против, чтобы я занимался музыкой, пытался научить меня играть на пианино и на скрипке. В школе, конечно, увлечение рок-н-роллом не особенно поощрялось. Учителя считали, что если ты ходишь с гитарой и слушаешь The Rolling Stones, то ты недочеловек. А у меня в то время как раз была сумка с огромной надписью «The Rolling Stones». Потом-то стало проще: я поступил в колледж, и мы с братом собрали нашу первую группу Cafe Racers. Играли ритм-н-блюз и рокабили. Первый концерт давали на каком-то панк-фестивале. А в 1977-м переименовались в Dire Straits. В общем, особого выбора у меня не было.

— Абсолютно не повлияла. С ранней юности я слушал в основном американскую гитарную музыку. Прежде всего Скотти Мура, который аккомпанировал Элвису, и Джими Хендрикса, потом Чета Эткинса, гораздо позже, в 1990-м, я записал с ним альбом. Кроме того, на меня сильно повлияла народная музыка, фолк во всех его проявлениях. Мне нравятся музыкальные формы, которые сложились сами собой, исторически. Это может быть что угодно: и черная музыка — блюз и госпел, и белая — рокабили, блюграсс и кантри. Все эти вещи мне одинаково интересны.

— Когда вы впервые почувствовали, что вы — очень популярный человек?

— Что-то не похоже, чтобы панк-музыка повлияла на вас.

— В 1985 году, как только вышел наш альбом «Brothers in Arms».

Мы продали более 25 миллионов экземпляров этой пластинки, что было для нас полнейшей неожиданностью. Отчасти это, конечно, произошло из-за клипа на песню «Money for Nothing» — помните, такой фильм-полумультфильм с квадратной собачкой и рабочими, которые таскают холодильники? В 1987 году, когда в Европе заработало MTV, наш клип показали там самым первым. А песню мы записывали вместе со Стингом. Кстати, и написал я ее, когда увидел по телевизору рекламу MTV. Там был слоган «I want my MTV», и я подумал, что эта фраза绝чно ложится на музыку одной из песен The Police, предыдущей группы Стинга. Вот эту строчку Стинг у нас и поет. Кроме того, «Brothers in Arms» оказался первым в Европе альбомом, который был выпущен на компакт-диске. Оказалось, что успех — это не так уж плохо. Конечно, когда все время узнают на улицах — это тяжело. Зато теперь у меня есть хорошая стуdia, гитара и микрофон.

— У вас много песен о жизни в Америке. Да и последний ваш альбом «Sailing to Philadelphia» тоже посвящен Америке, ведь так же? — «Sailing to Philadelphia» — это пластинка о зарождении американской цивилизации. Так совпало, что, с одной стороны, во время перелетов я все время делал пересадки в аэропорту Филадельфии, а с другой — читал в то время книгу Томаса Пинчона «Мейсон и Диксон» о двух английских землемерах, которые в конце XVIII века провели границу между Мэрилендом и Пенсильванией. Из Британии они приплыли как раз в Филадельфию. Книга непростая, но мне понравилось.

— Судя по этой пластинке, вы действительно слушаете много народной музыки. — Я уже говорил, что меня интересуют вещи, связанные с фольклором. Вот интересная история: народные песни пересекают океан, а потом возвращаются обратно, уже в измененном виде. Какая-нибудь чешская или немецкая народная мелодия попадает в Америку, ее записывает Элвис Пресли, и она становится известна в Германии уже под названием «Wooden Heart». Таких примеров множество. Во времена Мейсона и Диксона мы, британцы, колонизировали Америку. А в XX веке все повторилось с точностью до наоборот: американская культура нас покорила.

— Вы слушаете американскую музыку, любите гитары и мотоциклы, в конце концов, ваша жена родом из Нью-Йорка. Вы никогда не думали о том, чтобы переехать в Америку? — Моя жизнь полна парадоксов. Я всегда любил традиционную народную культуру, но оказался первым в истории человеком, выпустившим музыкальный компакт-диск. И написал песню, которая ознаменовала начало эпохи MTV. Я, конечно, люблю Америку, но из Англии не уеду ни за что. Слишком люблю эту страну, хотя тут все время дожди. Если я лечу куда-нибудь в тропики, где все время солнце, то через неделю я все готов отдать за чашку английского чая.

— Говорят, что вы многое готовы отдать за редкую гитару. У вас большая коллекция гитар? — Не то чтобы очень. У настоящих коллекционеров может быть четыреста, пятьсот инструментов. У меня около ста. И где-то на двадцати из них я постоянно играю. Но гитары — это действительно моя слабость. Я знаю, как пахнут каталоги фирмы Fender, я их всегда перед сном разглядываю. В юности я мечтал о розовой гитаре Fender Stratocaster, такой же, как у Хэнка Марвина из группы The Shadows. В то время это был единственный «Стратокастер» в Англии. Клифф Ричард даже специально брал его взаймы у Хэнка. «Стратокастер» я, конечно, не мог себе позволить. Но отец за пятнадцать фунтов купил мне Hofner Super Solid. Я играл на нем целыми днями, даже в туалете не расставался, спать ложился с гитарой. Усилитель мне у отца было неудобно просить, поэтому я учился играть на электрической гитаре как на акустической. Это сильно повлияло потом на мой стиль игры.

— Я тут перед интервью просматривал разные гитарные журналы. Неужели можно столько писать о разных железках? — Можно писать и значительно больше. Я эти журналы читаю от корки до корки. Я играю и на «Фендере», и на «Гибсоне». Понимаете, у «Фендера» только один звукосниматель, чтобы звук был не таким мощным, более утонченным что ли. Когда мне нужен более сочный, мощный звук, я беру Gibson Les Paul и включаю маршалловский усилитель на полную мощность. Гитару приходится даже слегка приглушать ладоною. Мне, вообще-то, нравятся только старые гитары, у них звук более джазовый. Скажем, Super 400 1953 года. Еще мне важно, чтобы гриф был достаточно толстым. Не широким, а именно толстым. Понимаете, у меня очень большие руки, мне так удобнее. Отчасти поэтому в последнее время я пристрастился к 58 Les Paul. А у новых гитар тонкие грифы, мне это не нравится. Пару лет назад Борис Беккер подарил мне две свои ракетки. У них тоже толстенные рукоятки, знаете, как у древних мечей, такие здоровые деревья. А еще я люблю, чтобы передняя часть грифа была не плоская, а чуть выпуклая. И чтобы лады были не тонкие, а такие, знаете, толстенькие. Я даже специально попросил на своем любимом «Лес Поле» лады переделать. Наверное, очень скучно слушать про все это, если сам на гитаре не играешь.