Сергей Братков «Семь»

в улыбку. Расслабляется привычно мышца, поддерживающая честь, – и где-то с краю мысл, что, вообще-то, странна эта фотография, в которой ржач – и больше ничего. Нет, само собой, имеются и композиция, и свет, и момент, и прочее; и ве-село, что тоже ценно; но кроме веселья и композиции, света, момента, хорошей фотографии – ничего. Ничего, кроме хорошей фотографии, в фотографии Браткова будто бы нет. Есть фото – и нет его. Даже как-то принципиально нет. Если Карьть-Брессона, к примеру, смотреть или Сальгадо – посмотришь, тоже посмеешься порою, всплакнешь, бывает; но всегда задумаешься. Не всегда получается – ну просто в голову ничего не приходит, – но обязательно что-то такое как фон будет: да-а, люди. Да-а, бывает. И не то с Братковым: на что смотреть,

над чем смеяться, становится вдруг непонятным. Над фотографией? Над людьми? Стыдно потом за себя даже. Глупость какая-то. Есть термин «дезавиrowать» – когда кто-то кому-то или чему-то отказывает в силе и в праве; вот так с Братковым. Всему подряд: десантникам, пиву, людям, композиции, свету и фотографии вообще, юмору или состраданию в частности – отказано. Все это есть – вот же, очевидно – и нет его.

Это не загадка, не тайна, даже не страшен такой поворот дел. Это так буднично и понятно: ничего нет. «А-а, ну ладно». Он сотрудничает с журналами, снимает обложки, делает гламур. Негламур тоже делает: на «Манифесту» вот у него взяли каких-то мизераблей. Искренне желая соответствовать, стремится к позитиву, но выходит перебор: мизерабли выходят гламурными,

гламур – мизерабельным, масло масляным. Максимум действительно позитивного, без дураков, что удавалось Браткову, – это китч. Выставку делать тоже не очень хотелось – это «Риджина» хотела что-нибудь типа «мир Браткова», пузырящийся угар, и он собрал кое-что, по одной фотографии из разных сенрий, неизвестных, непубликовавшихся. Нужна доля идиотизма, приговаривал. Думал над названием: название ничего не значит, кроме того, что это семь работ разных лет – с тех пор как выписался из живописцев и записался в фотографы. Некто гольный, вымазанный в глине, скульптурно позирует на некоей кухне. На каком-то огороде скачет никто в маске обезьяны (будет и видео). Обезьяна поджигает Мажеж. Голубая ель, на которую брошено какое-то ношеное шмотье – чулки, колготы, что-то Бутенко, Ольга Кудрявцева, Олег Паршин, Анатолий Ерин, Александр Тягны-Рядно, Владимир Греви, Иван Бойко. до 11 мая

еще нижнее, неразличимое, но постыдное, что необходимо скрывать, – будто внутренности вынуты и вывешены на новогоднюю елочку; как у предков, понастоящему все, без шариков. И белый лебедь, плавающий в пруду, – просто белый лебедь; ну совершенно не Братков, ничуть. «Для идиотизма», – пояснял автор. Разводил руками с улыбкой проштрафившегося клоуна – вылитый Гоголь после «Арабесок». Повести уже написаны, Нос сбежал, Башмачкин простудился и умер, Вий поднял веки, «над кем смеитесь» уже сказано, за поэму еще не взялся, к «Выбранным местам» пока не вынудили – ей-ей, быть бы сейчас Гоголю фотографом. Ездил бы в Венецию и на «Манифесту». Разводил бы руками: чего хотят они от меня, бедного? что могу дать я им?

К.А.

Риджина, до 20 мая Парр, Ларс Туньборк, Мари Элен Марк, Олег Кулик. до 10 мая

идентичность». Институт Сервантеса в Москве. до 7 мая

ток-Запад». до 17 мая