РУБАШКА

Я ехал не открывая глаз. Я устал. Я очень устал. Голова склонилась, и подбородок улегся на грудь... Непонятно, сколько я спал. Минут десять-двенадцать, не больше. Проснулся я оттого, что навалился на содеда. Хорошо, что проснулся! Во-первых, я не пропустил свою станцию, а во-вторых, я успел втянуть обратно в рот слону, которая начала сползать с нижней губы. Я быстрым движением вытер рот и осмотрелся безумными глазами. Безумными, потому что я увидел за эти десять-двенадцать минут, точнее, даже не увидел. А побывал... В общем...

Я стоял, широко расставив ноги. Глаза слипались. И спать хотелось так, что я пару минут всерьез обдумывал вопрос, можно ли в глаза вставить спички и как это делается. Как-то же это делается, если есть такая поговорка. На мостике остались только вахтенный матрос и я. Матрос только что заступил на вахту, но тоже едва держится на ногах. Вглядываться в темноту не было никакого смысла. Не видно было ни черта, но мы упорно делали это. Шторм утих. Нас трепало полтора суток, а теперь стало полегче. Я почти не спал за это время. Весь день пришлось провозиться в машинном отделении. Механик и два машиниста почти не поднимались наверх. Старая машина просто отказывалась работать. Я периодически спускался к ним. Хотя чем я мог им помочь?! Во время шторма мы кое-как давали ход, чтобы держать курс и не перевернуться. Теперь, когда шторм утих, механик с гордостью сообщил, что мы можем дать 12 узлов. А что такое 12 узлов, когда последние шесть часов... я считал каждый час!

Уже шесть часов Макс не подавал никаких сигналов. Его SOS первыми услышали норвежцы, двинулись на помощь, но сообщили о толстом льде в районе поиска и поостереглись двигаться дальше. В общей сложности на помощь Максу двинулось четырнадцать судов.

Датчане собрались поднять два самолета, даже стали их готовить, но погода настолько испортилась, что про самолеты можно было за-

В этот момент меня позвали на мостик. Снова поймали SOS! Оказвается, мы все время шли правильно.

— Ну и чутье у вас, — сказал матрос. Радист, рулевой и я могли только улыбаться, и все. Я сообщил в машинное отделение хорошую новость и попросил добавить хода. Механик что-то буркнул и отключился. Казалось, что он где-то за много тысяч миль, а не совсем рядом. Тут я понял, что мне можно прилечь хотя бы на полчаса. Я спустился в каюту и сел на койку. Пару секунд я думал про бутылку бренди, закрытую в корабельном сейфе. Но решил, что просто нет сил, да и тем, кто сейчас ждет нас там, в темноте, бренди будет нужнее... «Макс обрадуется», — подумал я и, не ложась на койку, просто прислонился спиной к переборке и моментально уснул...

Меня разбудило ощущение, что я валюсь, падаю куда-то вбок. И еще я почувствовал, как слюна стала вытекать у меня изо рта. Я сел прямо и открыл глаза...

В вагоне было уже не так много людей. Тетка, которой я не уступил место, сидела прямо напротив меня. На носу у нее были очки, и она читала книжку в мягком переплете. В тот момент, когда я посмотрел на нее, она послюнила палец и перелистнула страницу. «Трогательно, — подумал я. — Наверное, она много ездит в метро. А я уже нет. Хорошо!» Еще я подумал о грязной машине со спущенным колесом и бардаком в багажнике. И вдруг вспомнилось видение, из которого только что вернулся.

Там опять было хорошо. Там было так легко и чудесно! Таких ясных, связных и последовательных видений у меня не было никогда. «На сон это не очень похоже», — понял я. Надо было над этим подумать. Потому что там, внутри... ну... внутри того, что я видел, все было ясно, просто и кристально строго... Но при этом легко! Как мне, тому, который сидел в вагоне московского метро, нравился тот «я», который в холодном море... или в пустыне... «Там спасение! — понял я. — Спасение!»